Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Вооруженный этим решением, Робеспьер отправляется в Генеральный совет Коммуны; добавляет несколько соображений и превращает его в муниципальное постановление, которое, подписанное Гюгененом и Тальеном, немедленно печатается и расклеивается по всему Парижу. Секции, даже наименее вовлеченные в ультрареволюционное движение, вынуждены подчиниться ему, несмотря на первые проявления сопротивления со стороны некоторых из них².

VII

Мы рассказали в предыдущем томе о событиях, которые в последние дни августа и первые дни сентября повергли столицу в ужас. Мы не будем возвращаться к этой прискорбной истории. Выборы первой ступени состоялись во всех секциях и во всех коммунах департамента с воскресенья 26 августа по следующую субботу. 2 сентября, в день злопамятный, пока звучал набат на Новом мосту, пока шайка Майяра начинала свои подвиги в Аббатстве и Кармелитском монастыре, избирательный корпус собрался в большом зале Епископства, где он уже заседал несколько раз за последние три года, в частности, для выборов в Законодательное собрание.

Сразу после организации временного бюро один из приспешников Робеспьера замечает, что народ должен быть свидетелем всех избирательных операций, что зал, где находятся выборщики, не имеет трибун, и поэтому невозможно продолжать там заседать; он предлагает попросить якобинцев предоставить свой зал в распоряжение избирательного корпуса. Никто не осмеливается возразить против этого предложения, и решено, что выборщики направятся в полном составе, под предводительством Колло д'Эрбуа и Робеспьера, просить братского гостеприимства у Общества друзей свободы и равенства. Последнее, конечно, не могло отклонить шаг, свидетельствующий о таком высоком уважении к нему и делающий его фактически арбитром парижских выборов.

Утром 3-го числа члены избирательного корпуса торжественно направились в свое новое помещение; по пути от Епископства до зала на улице Сент-Оноре им пришлось проходить через Новый мост мимо груды тел, которые в тот же момент палачи Консьержери и Шатле складывали там.

Едва второе заседание открылось, как Робеспьер, который вновь обрел свою трибуну и свою обычную аудиторию, предается своим инстинктам проскрипции. Этот так называемый поклонник народного суверенитета не находит ничего лучшего, чтобы открыть его культ, как предложить исключить из избирательного корпуса всех, кто был связан с антигражданскими обществами или имел неосторожность подписать одну из двух знаменитых петиций восьми тысяч или двадцати тысяч. Это предложение принимается без возражений, и немедленно начинается поименная перекличка 900 выборщиков¹. Каждый из них обязан выйти на середину зала и заявить громко и внятно, да или нет, виновен ли он в действии, которое, хотя и датированное несколькими месяцами ранее, должно, согласно странному решению собрания, порочить избирательный мандат, только что данный ему его секцией¹.

Робеспьеру поименная перекличка кажется удобным случаем, чтобы по своему обыкновению предстать в ореоле героической преданности. «Я спокойно встречу, — восклицает он, — кинжалы врагов общего блага и унесу в могилу удовлетворение от того, что хорошо послужил отечеству и уверенность, что Франция сохранит свою свободу».

В какой же момент этот жалкий ритор говорит о кинжалах, направленных против него? В тот самый, когда его друзья и коллеги по Отель-де-Вилю заполняют убийствами семь различных тюрем!

4 сентября Колло д'Эрбуа и Робеспьер были единогласно и с аккламацией провозглашены, первый — председателем, второй — вице-председателем избирательного корпуса; Марат, Сантер и Карра были избраны секретарями. Робеспьер должен был быть глубоко уязвлен тем, что ему предпочли жалкого гистриона. Он дал это почувствовать своим друзьям, и на следующий день те удовлетворили его самолюбие, избрав его первым депутатом Парижа. Дантон был вторым, Колло д'Эрбуа пришлось довольствоваться третьим местом; за ними следовали Манюэль и Билло-Варенн.

Порядок выборов, установленный Учредительным собранием для избрания представителей, был тайным голосованием; для избрания требовалось абсолютное большинство; это объясняет, почему избирательный корпус потратил двадцать три заседания на избрание двадцати четырех депутатов и восьми заместителей.

В любом собрании, как бы ни были горячи страсти, через несколько дней неизбежно образуется группа людей, менее пылких, чем другие, которые отказываются следовать до конца за увлечением массы. Некоторое число выборщиков сочли первые пять выборов достаточными для удовлетворения ультрареволюционеров. Они решили отдать свои голоса бывшему члену Генерального совета департамента, который в предыдущем году был избран большим большинством депутатом Парижа в Законодательное собрание, а именно Керсену, которого нельзя было заподозрить в негражданственности, поскольку он был одним из трех представителей, которых Лафайет менее месяца назад арестовал и заключил в крепость Седан².

Но эта попытка сопротивления их суверенной воле сильно не понравилась диктаторам Отель-де-Виля. Кандидат склонялся в сторону Ролана, Бриссо и других умеренных. Этого было достаточно, чтобы он заслужил формальное и ожесточенное исключение со стороны друзей Робеспьера и Дантона. Они выдвинули против имени Керсена имя Камилла Демулена, близкого друга двух корифеев демагогии.

За шесть дней, что выборщики были в сборе, они никогда не были так многочисленны; никогда одушевление в группах не было так велико; каждый понимал, что предстоящая борьба должна решить вопрос об окончательном освобождении или порабощении избирательного корпуса. Первый тур голосования не дает результата; но Камилл Демулен получил больше голосов, чем его соперник; еще одно усилие — и победа ультрареволюционеров обеспечена. Один из их сообщников просит, чтобы перед вторым туром, а также для всех последующих выборов, была предоставлена возможность обсуждать достоинства различных кандидатов, чего не было для первых пяти избранников. Друзья Робеспьера и Дантона требуют немедленно поставить это предложение на голосование. Всякое обсуждение заглушается их криками, и председатель Колло д'Эрбуа объявляет предложение принятым. Избирательное собрание становится тогда настоящим клубом, где ораторы демагогии дают волю своим страстям, под бешеные аплодисменты трибун, превознося своих друзей и понося своих противников. Керсен¹ становится объектом самых подлых клевет, Камилл Демулен прославляется на все лады. После этого фарса противоречивого обсуждения второй тур голосования дает большинство автору «Революций Франции и Брабанта», тому, кто сам провозгласил себя генеральным прокурором фонаря.

Успех порождает у крайних идею выдвинуть кандидатуру, которую они хотели больше всего, потому что она была наиболее трудной для проведения, — кандидатуру Марата. Хотя и побежденные в лице Керсена, те из выборщиков, кто еще не был запуган интригами и бешенством демагогов, противопоставляют ему знаменитого Пристли, английского ученого, которому торжественный декрет