Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Коммуна ответила головой каждого своего члена за безопасность заключенных. Верньо обрушивается на людей лицемерных и одновременно жестоких, которые проповедуют подлые доносы, произвольные аресты, забвение законов, одним словом, всеобщую анархию, на этих людей, которые аристократизируют добродетель и демократизируют порок, чтобы погубить первую и обожествить второй. Затем, среди всеобщего негодования, он зачитывает дословный текст циркуляра Наблюдательного комитета, который держался в секрете в Париже, в то время как обильно распространялся в провинциях, и завершает свой обвинительный акт против диктаторов Отель-де-Виля:

«Граждане Парижа осмеливаются называть себя свободными. Ах! Они больше не являются, правда, рабами коронованных тиранов, но они являются рабами самых подлых и самых злодейских людей. Пора разбить эти позорные цепи, раздавить эту новую тиранию. Пора, чтобы те, кто заставил дрожать честных людей, задрожали в свою очередь. Дайте знать Европе, что, несмотря на клевету, которой пытаются заклеймить Францию, еще есть, в самом сердце временной анархии, в которую нас ввергли бандиты, еще есть в нашем отечестве некоторые добродетели. Да погибнет Национальное собрание и память о нем, если оно пощадит преступление, которое наложило бы пятно на французское имя! Да погибнет Национальное собрание и память о нем, если на нашем пепле наши преемники не смогут установить конституцию, которая обеспечит счастье Франции и укрепит господство свободы и равенства!»

Эти великолепные слова электризуют Собрание; охваченное внезапным порывом, оно поднимается и повторяет за Верньо: «Да, да погибнем все, да погибнет наша память, и да будет Франция свободна!»

Тотчас же предлагается и принимается единодушными аплодисментами целая серия декретов, которыми постановляется:

1° Что комиссары исполнительной власти обязаны строго придерживаться рамок предоставленных им полномочий, предъявлять эти полномочия всем установленным властям; что, если они откажутся это сделать или позволят себе реквизиции и злоупотребления, они должны быть немедленно арестованы по приказу установленных властей, с обязанностью последних немедленно известить об этом исполнительную власть, которая проинформирует Национальное собрание;

2° Что приостановки и отстранения, которые они могли бы объявить, должны считаться недействительными;

3° Что исполнительная власть обязана немедленно отозвать тех из этих комиссаров, на которых поступили обоснованные жалобы, и потребовать от них отчета об их поведении;

4° Что муниципалитеты не могут ни отдавать приказы, ни посылать комиссаров, ни осуществлять какие-либо муниципальные функции за пределами своей территории;

5° Что всем административным и военным органам, как и всем гражданам, запрещается подчиняться реквизициям, производимым комиссарами, посланными муниципалитетом за пределы его компетенции;

6° Что если отныне подобные комиссары будут производить подобные реквизиции, они должны преследоваться как виновные в оскорблении и бунте против законов;

7° Что министр внутренних дел и комиссар национального казначейства отчитаются на следующий день об исполнении закона, который обязывает их принимать все золотые и серебряные вещи и все драгоценности, поступающие из церквей, так называемых королевских или частных домов, которые должны были быть им переданы представителями Парижской Коммуны, комиссарами секций или частными лицами.

IV

Министр внутренних дел только что признал свое бессилие и некомпетентность. Было суждено, что в этот день Собрание услышит подобные же признания от другого магистрата, также облеченного огромной ответственностью. Едва Верньо спустился с трибуны¹, как у барьера появляется Петион, ведя за собой многочисленную депутацию Генерального совета Коммуны.

Он начинает свою речь фразой, исполненной нелепой торжественности: «Моя голова всегда была посвящена свободе моей страны; она падет прежде, чем мэр Парижа перестанет выполнять свой долг». Он с самодовольством перечисляет все усилия, которые он приложил для восстановления порядка. Он пытается провести различие между Генеральным советом и Наблюдательным комитетом, которому одному следует приписать последние ордера на арест, так справедливо встревожившие Национальное собрание. Он заявляет, подобно Ролану перед ним, что он бессилен, что у него нет власти; он с горечью признается, что всегда узнает последним о происходящем. Его речь заканчивается фразой, в которой полностью раскрывается этот персонаж, у которого двуличность не исключала глупости: «Все, чего я желаю, — это быть предупрежденным до того, как преступления начнутся; ибо когда они начаты, уже не знаешь, где разместить общественные силы, не знаешь, какое употребление из них сделать, какой язык держать, какие средства применить, и преступление совершается».

Председатель, храбрый Дюбайе, отпускает Петиона и депутацию Коммуны следующими словами: «Собрание, которое уничтожило деспотизм и все еще противостоит тиранам Европы, сумеет встретить кинжалы нескольких злодеев!»

Генеральный совет был предупрежден — и декретами, принятыми один за другим против его комиссаров, и тем приемом, который только что получила депутация в Собрании. Он понял, что настало время окончательно отделить свое дело от дела своего Наблюдательного комитета.

На следующий день после того, как председатель Национального собрания так сурово наставил мэра и сопровождавших его муниципальных чиновников, Генеральный совет на чрезвычайном заседании под председательством самого Петиона вызывает к своей трибуне Паниса, того самого, который позволил себе такое странное злоупотребление властью, введя по своему усмотрению в Наблюдательный комитет членов, не принадлежавших ни к новому, ни к старому муниципалитету. Панис пытается противостоять буре. Он заявляет, что готов представить полное оправдание комитета и доказать, что он и его коллеги никогда не переставали руководствоваться чистейшим патриотизмом.

Петион отвечает ему. Но, верный своей привычке ублажать все партии и менять язык в зависимости от аудитории, он далеко не так откровенен, как накануне перед Национальным собранием. Он готов все незаконные действия, приписываемые Комитету, объяснить непреодолимой необходимостью. Он осмеливается лишь выразить сожаление, что Панис и его коллеги взяли Марата в соратники. Это был первый раз, когда с этим именем, до того всегда рукоплескаемым в этом зале, связались слова порицания. Поэтому Петион делает паузу, чтобы посмотреть, как будут приняты его слова.

Ни ропота, ни протеста не слышно. Ободренный, Петион добавляет: «Этот Марат — безумный меланхолик или величайший враг свободы».

Реакция, происходившая в массе парижского населения и даже в обычной аудитории, заполнявшей зал заседаний Коммуны, была уже настолько заметна, что эти слова были встречены бурными аплодисментами.