Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

Туда, где в жизни царит отчаяние, позволь мне принести надежду,

Туда, где тьма, — лишь свет,

А туда, где печаль, — радость.

Диана в основном приносила с собой радость. Как заметила королева в своем обращении из Букингемского дворца накануне вечером, Диана делала это независимо от того, насколько тяжелыми были для нее времена в ее чрезвычайно сложной и полной испытаний жизни.

К этому моменту службы я почувствовал почти непреодолимое желание покинуть огромное пространство, пропитанное горем. Я сказал все, что должен был сказать. Я понятия не имел, сколько еще продлится служба. Я все сильнее ощущал себя словно в ловушке. Мне до боли хотелось броситься к дверям аббатства, почувствовать на коже солнечный свет и позволить свежему воздуху вытеснить тяжелую атмосферу скорби. Мне казалось, что настало подходящее время уйти от всепоглощающей печали этого дня. Я чувствовал, что похороны подошли к своему естественному завершению.

Мне пришлось задействовать все оставшиеся силы, чтобы удержаться на месте и не встать. Я содрогаюсь от одной мысли о том, как ужасно это выглядело бы, если бы я тогда просто вышел.

Возможно, отчасти это было облегчение оттого, что я справился с речью. Но в основном это была запоздалая реакция на ошеломляющую утрату сестры. Думаю, необходимость готовить речь, думать о ней и беспокоиться из-за нее в предыдущие дни служила для меня своего рода отвлечением — по крайней мере отчасти — от поразительного, непостижимого факта: моя младшая сестра умерла. Когда это отвлечение исчезло, мне осталась лишь горькая правда утраты.

Хотя я со стороны семьи поддерживал связь с Букингемским дворцом по всем мелочам, связанным с похоронами, внимание к деталям никогда не было моей сильной стороной. Когда обсуждались тонкости церемонии, мыслями я был далеко. Я сидел и не знал, сколько еще осталось до конца службы. Лишь позже я узнал, что вся церемония продолжалась с одиннадцати утра до полудня — всего час.

Меня успокаивала красота музыки, звучавшей в оставшейся части службы, особенно "Song for Athene" сэра Джона Тавенера.

Она была написана для Афины Хариадес, молодой греческой актрисы и подруги композитора, которая также погибла в автомобильной аварии. Тавенер говорил об Афине, что она обладала — во многом так же, как я говорил о Диане в своей речи, — "красотой, и внешней, и внутренней".

С точки зрения темы, музыки и эмоционального воздействия "Song for Athene" стала идеальным музыкальным завершением эмоционально тяжелой службы в величайшем храме Англии.

Она звучала в тот момент, когда кортеж с гробом Дианы торжественно двигался по Вестминстерскому аббатству к выходу, навстречу миру. Там гроб должны были вынести носильщики и опустить в ожидавший его катафалк, который затем направился бы на север, в Олторп.

* * *

Меня вместе с моей семьей проводили из аббатства. Мы прошли всего около ста метров, когда я увидел, как из толпы выскочила темноволосая женщина средних лет в очках и побежала прямо ко мне. Я отшатнулся, решив, что она хочет на меня напасть: я заметил, что она вытянула руки перед собой и резко свела их вместе.

Я вздохнул с облегчением, когда ее настигли полицейские, схватили и оттащили в сторону.

— Бедная женщина — должно быть, она сумасшедшая, — сказал я одной из своих сестер.

— Нет, — ответила она. — Она аплодировала тому, что ты только что сказал о Диане.

Тогда я впервые понял, что люди оценивают мою речь и вкладывают в нее тот смысл, который хотят в ней увидеть. Левоцентристская газета "Гардиан", не испытывавшая особой симпатии к монархии, написала:

Всего несколько минут назад граф Спенсер <...> произнес невероятно трогательную речь, в которой осудил прессу, преследовавшую ее, и, пусть косвенно, но совершенно недвусмысленно, обвинил Виндзорский дом в том, что тот лишил Диану ее королевского титула.

Говоря с необычайной силой, он прямо смотрел на королевскую семью поверх гроба принцессы Дианы, словно обращая свои слова к родственникам ее бывшего мужа.

Его голос звучал четко, а слова были точными, пока он не приблизился к кульминации речи. Тогда его лицо покраснело, а голос стал напряженным. В конце он чуть не плакал. Когда раздались аплодисменты в честь его речи, королевская семья оставалась неподвижной.

Речь графа стала настоящим триумфом ораторского искусства: он сумел передать красоту и радость, которые его сестра подарила миллионам людей по всему миру, но вместе с тем признал ее неуверенность и слабости. Он обрушился с критикой на королевскую семью — за то, что она лишила ее титула и отказала ей в своей поддержке.

Не подозревая, сколько всего уже было сказано и написано о том, чему мы только что стали свидетелями и частью чего были, мы с семьей отправились на железнодорожный вокзал Юстон. Это было место, которое я очень хорошо знал благодаря нелюбимым поездкам в школу-интернат в детстве, а также поездкам из Лондона и Олторп и обратно на вечно опаздывающих поездах. Но на этот раз я садился в Королевский поезд, и в тот день никаких сбоев в его работе быть не могло.

В деревушке Олторп, примерно в миле от дома, когда-то действовала железнодорожная станция, пока в 1960-х годах она не стала жертвой закрытия ряда железнодорожных маршрутов. Я видел ее фотографии в старых семейных альбомах: на них была запечатлена отдельный зал ожидания Спенсеров, построенный еще в XIX веке, украшенный написанными маслом портретами королевских гостей Олторпа, а зимой в огромном камине пылал огонь. Я никогда не думал, что кто-нибудь из моей семьи снова остановится на этом давно заброшенном железнодорожном полустанке, но именно туда нам предстояло отправиться в самый мрачный из всех дней.

Я знал о сохранившихся мрачных фотографиях похоронной процессии, которая девяносто лет назад двигалась от станции Олторп к семейному склепу, когда моя прабабушка Маргарет Спенсер умерла при родах. Это была семейная трагедия, незаживающие раны которой продолжали отразились на последующих поколениях. Моему деду тогда было четырнадцать лет, и он умер семьдесят лет спустя, так и не оправившись от шока, вызванного тяжелым ударом в столь нежном возрасте. Подобные раны слишком часто становятся судьбой ребенка, рано потерявшего одного из родителей.

Не успел я сесть в поезд, как услышал за спиной голос. Это был мой зять Роберт, казавшийся совершенно пораженным. "Чарльз", — сказал он, а затем произнес много теплых слов о том, как я выступил в аббатстве. Роберт был человеком основательным и сдержанным, но этот момент явно глубоко его тронул. Я понял,