Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

стать первой леди интересовала ее гораздо больше, чем сам пожилой претендент на роль мужа: я видел, что ее очаровывала соблазнительная перспектива заново открыть себя в роли, которая заставила бы ее врагов в британской королевской семье сходить с ума от зависти, одновременно открыв в Белом доме эпоху гламура, которая, несомненно, превзошла бы даже годы Джеки Кеннеди.

Пересматривая свою речь спустя столько лет, я отметил, как много более выразительных фраз приходится на ее вторую половину — ту часть, где я перешел от чествования мировой иконы к более личным темам.

Я взял на себя роль брата-защитника — того самого, кто в конце 1980 года, стоя у "Хайндс Хед", кипел от негодования. И, когда я произносил речь, в какой-то момент почувствовал, что теперь моя роль — сражаться за Диану так, как прежде мне никогда не доводилось за нее сражаться. В тех страшных обстоятельствах это было самое меньшее, что я мог для нее сделать.

Ярость из-за той роковой роли, которую пресса сыграла в смерти Дианы, тлела во мне все шесть дней с тех пор, как я набросился на журналистов у моего дома в Кейптауне. Позже люди говорили, что вся моя речь была проникнута гневом, но большую часть времени это было не так. Я, конечно, был взволнован. Но не зол. Но в этом отрывке я действительно был в ярости.

Я с нарастающими неверием и отвращением изучал поведение папарацци в парижском подземном тоннеле той ночью. Я прочел о том, как те из них, кто добрался до искореженного "мерседеса" Дианы в тоннеле Альма, поняли, что она умирает прямо у них на глазах, но вместо того, чтобы хоть как-то попытаться ей помочь, подзадоривали друг друга сделать как можно больше снимков — ведь это были последние фотографии женщины, изображения которой в их корыстном мире стоили так дорого и которые им еще удалось бы продать. Когда я заметил, что один из французских фотографов носил фамилию "Рэт" ("Крыса"), я мрачно усмехнулся про себя, понимая, насколько хорошо она ему подходила.

В какой-то момент той бурной недели после смерти Дианы мне попалась напечатанная на машинке записка от моей секретарши, оставленная у дверей моего кабинета в Олторпе. В ней она передавала новости от моего зятя:

Сообщение от Роберта Феллоуза:

Ему позвонил британский посол в Париже.

Уровень алкоголя в крови водителя превышал допустимый уровень более чем в три раза.

Семь фотографов были задержаны. Дело передано судебному следователю.

Моя первая мысль в тот момент, когда я был переполнен яростью и горем, была полна подозрения: все это казалось слишком уж удобным. Я был твердо убежден, что кто-то из влиятельных людей в мире прессы — возможно, владелец газеты — наверняка поручил своим людям подделать результаты анализа крови водителя Анри Поля, чтобы получить показатели, которые могли бы хотя бы частично оправдать этих вооруженных камерами головорезов.

Когда я дошел до моей любимой строки в речи: "Пожалуй, величайшая ирония в жизни Дианы заключается вот в чем: девочке, которую назвали в честь древней богини охоты, суждено было в конце концов стать самой преследуемой женщиной современности", я почувствовал облегчение. Наконец я мог рассказать о подлинном ужасе того, что пришлось пережить Диане, — словами, которые просто невозможно было не заметить.

Я помню, как заметил удивление в Вестминстерском аббатстве, когда произнес эту столь неожиданную мысль. Но затем почувствовал, как все вокруг меня словно успокоились, осознав, что мое обвинение было правдивым, справедливым и ужасающим. Как же мы все позволили этому случиться?

Безусловно, самой трудной частью моей поминальной речи Диане стали последние абзацы. К тому моменту я уже исчерпал все мои резервы — и энергии, и самообладания. Когда я вступил в заключительную часть речи — с опущенной защитой, сжимающимся сердцем, — я быстро терял почву под ногами, понимая при этом, что приближаюсь к самому личному и эмоционально тяжелому фрагменту моего текста:

"Уильям и Гарри, сегодня мы все безумно переживаем за вас. Нас всех пожирает горе из-за потери женщины, которая даже не была нашей матерью. Насколько велико ваше страдание, мы даже представить себе не можем."

После этих слов я практически лишился сил. Заключительные фразы я произносил уже с огромным трудом. Мне приходилось буквально выталкивать каждое слово из легких, одно за другим, снова и снова сокращая диафрагму, чтобы придать голосу необходимый импульс: обычный способ говорить мне уже не подчинялся:

"Я хотел бы закончить словами благодарности Богу за те малые милости, которые он явил нам в это ужасное время. За то, что он забрал Диану тогда, когда она была прекраснее и сияла ярче всего, когда в ее личной жизни было счастье. И прежде всего мы благодарим за жизнь женщины,которую я с такой гордостью могу называть моей сестрой, — уникальной, сложной, необыкновенной и незаменимой Дианы, чья красота, и внутренняя, и внешняя, никогда не угаснет в нашей памяти."

К этому моменту я был совершенно вымотан и когда спускался по крутым ступеням кафедры почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Я знаю, что мне аплодировали, но сам этих аплодисментов не слышал. Позже я узнал, что они начались за пределами аббатства, и сначала прихожанам показалось, будто это шум дождя. Потом они поняли, что происходит, и присоединились — совсем как смех у собора Святого Павла в день свадьбы Дианы, когда толпа снаружи приветствовала невесту, сказавшую "да".

Я был совершенно выжат и благодарен какому-то служителю аббатства, который осторожно проводил меня обратно к моему месту. Там я обессиленно склонился вперед, в слезах и в состоянии шока.

Я помню, как мать протянула ко мне руку. Было заметно, что успокоительные сильно на нее подействовали, и я чувствовал, что движение ее руки выдавало это: она потянулась ко мне каким-то почти механическим жестом. А я — к своему вечному стыду и сожалению — был настолько погружен в собственную боль и изнеможение, что оттолкнул ее руку. Мне просто хотелось остаться одному. Если бы я мог свернуться калачиком, я бы так и сделал.

Вместо этого я подался вперед на своем месте, обхватив ладонями лоб и вытирая слезы, которые, к моему облегчению, не пролились раньше. Меня совершенно захлестнули эмоции.

Я не помню гимн, который прозвучал после моей речи. Теперь я вижу, что это был "Make Me a Channel of Your Peace". В тот момент на похоронах я был не в состоянии по-настоящему его услышать, но второй куплет идеально отражал некоторые из необыкновенных