Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

всего мира, гораздо более ценным для меня оказался опыт работы телевизионным репортером в программе NBC News "Today Show" — работа, которую Диана полностью одобряла. Поздно вечером на праздновании сорокового дня рождения принца Чарльза в Букингемском дворце в 1988 году я стоял и разговаривал с Дианой и группой людей, в которую входил Дэвид Фрост.

Фрост подшучивал надо мной, говоря, что я пытаюсь повторить его карьерный путь — стать англичанином на американском телевидении, — но при этом вежливо похвалил мой недавний репортаж, который он видел.

— Да, я так горжусь моим младшим братом, — подхватила Диана. — Он нашел работу, которая ему действительно подходит. Браво, Карлос! Ура!

Она тихонько захлопала в ладоши, легко соприкасаясь ими перед улыбающимся лицом, а мы все смеялись.

Конечно, никто из нас не мог предположить, что карьера, которой она так радовалась, всего несколько лет спустя поможет мне выступить на ее похоронах. В NBC я сам писал все мои тексты и научился излагать мысли так, чтобы они, хотелось надеяться, находили отклик у зрителя и надолго оставались в его памяти.

За время работы в этой телесети я также подготовил сотни "стендап-включений" — ключевых фрагментов репортажа, в которых корреспондент прямо обращается к зрителям, глядя в камеру. А когда я записывал свои тексты в звукозаписывающей кабине — после весьма неудачного начала в этом деле, — я научился распознавать важные слова и мысли, чтобы выделять их голосом.

Кроме того, большинство моих репортажей я представлял в прямом эфире через спутник: из лондонского бюро NBC я выходил на связь с ведущими программы в их нью-йоркской студии. Это дало мне бесценный опыт — говорить что-то в небольшом помещении, прекрасно понимая, что мои слова в ту же секунду передаются на миллионы телеэкранов где-то далеко.

Думаю, что — к лучшему это или к худшему — в построении первых предложений моей поминальной речи отчасти чувствуется рука телеведущего. Я создаю нужную атмосферу для слушателей, на фоне которой ей предстоит увидеть тот образ Дианы, которым я собираюсь с ней поделиться.

Все было предельно собранно, конкретно и без лишних украшений — и именно эти ограничения помогли мне как можно крепче сдерживать эмоции, которые бурлили у меня внутри. Я понимал, что не могу позволить всепоглощающим чувствам вырваться наружу: тогда всякая надежда выполнить мой братский долг до конца была бы потеряна.

Я решил, что если мне удастся хотя бы немного отстраниться от этих мыслей и сосредоточиться на самом выступлении, на том, как я произношу эту речь, то, возможно, я не провалюсь сквозь лед под ногами, треск которого зловеще слышал все это время. Элтон Джон позже признался, что во время своего выступления перед всем миром в тот день думал примерно так же: "В голове у меня крутилась только одна мысль: не спеть ни одной фальшивой ноты. Сохранять самообладание. Не сорваться и просто сделать это настолько хорошо, насколько возможно, не показывая никаких эмоций".

Я знал: если в какой-то момент остановлюсь, то уже не смогу начать снова. Все будет кончено, и мне останется лишь уйти с кафедры и вернуться на свое место, потерпев поражение. Главное было не терять темп.

"Сегодня я стою перед вами как представитель семьи, пребывающей в скорби, страны, охваченной трауром, и мира, потрясенного случившимся", — этими словами я, как и планировал несколькими днями ранее за письменным столом в Олторпе, обозначил цель моего выступления.

Следующие мои слова выдают, насколько я не представлял себе истинных масштабов аудитории, которая будет смотреть эти похороны. Я сказал, что "десятки миллионов" людей присоединятся к прощанию "по телевидению и радио". Эта цифра оказалась весьма далека от тех 2,5 миллиарда человек, которые, по оценкам, смотрели, как Диана в последний раз покидала мировую сцену. Но разве кто-нибудь мог предположить, сколько людей в тот день почувствуют необходимость попрощаться с ней?

Я знал, что должен поднимать глаза и равномерно охватывать взглядом прихожан Вестминстерского аббатства, обращаясь ко всем сторонам одинаково. Именно так, как знает любой преподаватель ораторского искусства, и должен вести себя человек, произносящий речь перед публикой. Но примерно через минуту, когда я задержал взгляд в разных направлениях чуть дольше обычного, я сбился. Паника. Я потерял место в тексте.

Я быстро нашел его, но в этот момент я помню, как спокойно, внутренним голосом, не допускавшим никаких возражений, сказал себе: "Стоп! Не спеши! Не нужно здесь играть на публику, надо просто дочитать до конца. Важны слова, а не манера, в которой ты их произносишь. Просто — дочитай — до — конца!"

И с этого момента речь пошла лучше. Я по-прежнему иногда поднимал взгляд, но больше не чувствовал, что обязан это делать.

Я помню более лиричные обороты, например "Мое собственное и единственное объяснение..." — так я рассуждал о том, почему некоторые представители британской прессы принялись очернять Диану.

Для меня эти детали были важны: я хотел увлечь аудиторию самим языком, чтобы ей было легче воспринимать то, что я говорю.

Я был рад, что назвал Диану человеком, вокруг которого сложился "круг отвергнутых", когда рассказывал о ее связи с людьми, оказавшимися на обочине жизни и страдавшими от ВИЧ и СПИДа, проказы и бездомности. Эта мысль подчеркивала собственное ощущение Дианы, будто она в каком-то смысле всегда была изгоем, несмотря на все привилегии и внешние атрибуты положения, с которыми она родилась или которые получила благодаря браку.

Мне хотелось, чтобы мои слова были как можно более актуальными, и я стремился подчеркнуть, что она никогда не переставала отстаивать важные для нее дела, даже после развода. Поэтому я добавил то, о чем она совсем недавно написала мне, — о противопехотных минах. Кто знает, к чему это могло привести? Возможно, даже к выходу на политическую сцену, от которой она прежде держалась в стороне. Я также рассказал о нашей недавней поездке в Кейптаун и решил упомянуть встречу с президентом Манделой, которая состоялась тогда и значила для нее так много.

Однажды, уже после того, как Диана и Чарльз перестали жить вместе, она вслух задумалась:

— Карлос, как ты думаешь, из меня вышла бы хорошая первая леди США?

— Боже мой, почему ты вдруг об этом подумала? — спросил я.

Она объяснила, что один из ее многочисленных влиятельных пожилых американских поклонников, который хотел заполучить ее в качестве идеальной "трофейной жены", сказал ей, что уверен: он сможет выиграть президентские выборы, если она выйдет за него замуж.

Мысль о том, чтобы