Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

что это заболевание не столь заразно, как многие тогда опасались, — а одиннадцатимесячному младенцу позволила ухватиться за ее палец. Когда она уже уходила, один из медиков бросился к ней и сказал:

— Принцесса Диана, спасибо, что принесли в Гарлем любовь, молодость и жизненную энергию! Да благословит вас Бог — вы так прекрасны!

Она использовала и силу своего обаяния во благо, собрав на торжественном вечере сливки нью-йоркского общества, которые щедро пожертвовали средства Бруклинской академии музыки. Она также была почетной гостьей на вечере во Всемирном финансовом центре.

Одновременно Диана продвигала интересы британского бизнеса, в том числе британских дизайнеров одежды. Она посетила коктейль в честь шотландской компании по производству одежды и надевала платья любимых британских марок, в том числе Catherine Walker. Она также побывала в магазине FAO Schwarz, чтобы поддержать отдел, посвященный игрушкам британского производства, в этом настоящем царстве детской мечты.

Во время своих многочисленных дипломатических поездок Диана не просто представляла Британию — она с триумфом водружала ее флаг даже там, где этого меньше всего можно было ожидать. Газета "Дейли Мейл" писала о том, как ее визит в Манхэттен "очаровал закаленных нью-йоркцев и превратил тысячи обычных американцев в пылких монархистов". Подобный эффект она производила повсюду, куда бы ни приезжала.

И вот мы стояли там в тот сентябрьский день, отмечая конец поистине удивительной жизни, которая столь ярко проявила себя на мировой сцене.

Особенно пронзительными мне показались слова о "любви" из гимна I Vow To Thee, My Country:

...что на алтарь кладет самое дорогое, самое святое;

Любовь, что не отступит, любовь, что платит цену,

Любовь, что без страха приносит последнюю жертву.

Смерть Дианы в каком-то смысле воспринималась как жертвоприношение: ее жизнь оборвалась на алтаре славы.

Гораздо позже я узнал, что целостность выдающейся музыкальной программе, сопровождавшей в тот день прощание с Дианой и выражавшей скорбь по ней, помог придать Мартин Нири, органист и руководитель хора Вестминстерского аббатства.

Нири отличался педантичной точностью, и за свою старомодность за глаза подвергался насмешкам. Он настаивал, чтобы его мальчики-хористы всегда являлись на службу аккуратно причесанными и сидели прямо, когда представляли аббатство. За эти немодные принципы его прозвали "Сирым Нири". Но, возможно, только человек с таким вниманием к, казалось бы, незначительным деталям мог внести столь огромный вклад в создание потрясающей церемонии, подготовленной всего за несколько дней репетиций.

На той неделе Нири решил не ограничиваться очевидным. Он хотел, чтобы его двадцать четыре хориста — некоторые из них были ровесниками Гарри — поняли, в чем заключалась их задача в тот день, и речь шла не только о технической стороне исполнения. Он попросил их представить, что они внезапно потеряли мать. Это помогло хору настроиться должным образом и придало их пению еще большую душевность.

Несмотря на необычайный масштаб церемонии и драматизм выступлений, в похоронах все же оставалось место для семьи: наши с Дианой старшие сестры выступили с чтением.

Первой на кафедру вышла Сара. Она работала вместе с Дианой в качестве одной из ее фрейлин и решила почтить память младшей сестры словами, подчеркивавшими ее общественную деятельность:

Когда я умру и уйду ненадолго из мира земного,

Не будь, как другие, кто скорбью своей побежден,

Не стой над безмолвным прахом, не плачь у могильного склона.

Ради меня — к жизни вернись, улыбнись ей снова,

Сердце укрепи, и пусть не дрожит твоя рука,

Чтоб утешить другие сердца, а не только свое.

Заверши все те дела, что оставила я,

И, быть может, в них утешение найдешь для себя.

Слова Сары были призывом, когда придет время, оставить скорбь в стороне и искать утешение в добрых делах, которые можно совершать ради других. В них также угадывался намек на то, чем, скорее всего, занялась бы Диана, если бы ее молодая жизнь не оборвалась так жестоко и внезапно. Было вполне закономерно, что после этой мысли, высказанной на похоронах, Сара стала одной из главных движущих сил Фонда памяти Дианы, принцессы Уэльской, благотворительной организации, созданной вскоре после смерти Дианы, чтобы продолжить ее дело.

Когда Сара закончила и вернулась на наше семейное место в Северной галерее, внимание к происходящему на похоронах стало еще более напряженным: зазвучали первые такты грандиозного хорового произведения. Я заглянул в программу церемонии и увидел, что, как я и предполагал, это был "Реквием" Верди. "Ага!" — подумал я. — "Так все-таки на похоронах в англиканской церкви можно исполнять музыку из реквиема!"

"Реквием" Верди был одним из любимых произведений нашей семьи. Отец часто слушал его на восьмидорожечном магнитофоне в своем "ягуаре", да и в гостиной Парк-хауса эта музыка нередко звучала с проигрывателя.

Для похорон Дианы из "Реквиема" была выбрана часть "Libera Me" ("Избавь меня") — респонсорий из католической службы по усопшим. В ней с трепетом и страхом звучит преклонение перед грядущим Судным днем, сопровождаемое мольбой о милосердии к умершему перед погребением. В тот день эти слова казались совершенно уместными: даже спустя шесть дней после смерти Дианы миллиарды людей по-прежнему находились в состоянии потрясения и не могли поверить в случившееся:

Даруй им вечный покой, Господи, и да воссияет над ними вечный свет.

Избавь меня, Господи, от вечной смерти в тот страшный день, когда все содрогнется,

И Ты придешь судить мир огнем.

Я трепещу, внимая грядущему суду и надвигающемуся гневу. День гнева, день бедствия и скорби, великий и преисполненный горечи день.

Даруй им вечный покой, Господи, и да воссияет над ними вечный свет.

Поразительная красота и сила исполнения словно выражали гнев перед лицом несправедливости: Смерть забрала Диану так рано. Когда голос солиста взмывал под своды аббатства, хористы словно преследовали его с грозной, демонической силой. Это было невероятно трогательно.

И все же во время "Libera Me" я, как и много раз за эту службу, поймал себя на том, что мои мысли уносятся от драматизма этого потрясающего события мирового масштаба к совсем маленькому миру нашего семейного детства в Норфолке.

Я вдруг вспомнил один из любимых рассказов отца о Парк-хаусе. Он относился к годам, когда мои три сестры-подростка учились в школе-интернате Вест-Хит. Отец — неизменно присутствовавший на школьных мероприятиях своих детей — однажды сидел среди зрителей, когда хор Вест-Хит исполнял "Реквием" Верди на совместном концерте с расположенной неподалеку школой для мальчиков.

После тишины, наступавшей примерно через две с половиной минуты после начала "Libera Me", юный перкуссионист должен был вступить с оглушительной серией точных, но