Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

возобновлено 23 августа с новой настойчивостью и тоном ещё более повелительным, чем обыкновенно[31].

Через день, 25 августа, Жансонне пришёл от имени чрезвычайной комиссии предложить нечто вроде сделки между уличными страстями и правилами правосудия. Он напомнил совершенно исключительный характер трибунала 17 августа, его чисто местное жюри, узкие пределы его полномочий. Далекий от мысли лишить верховный суд дел, находящихся у него в производстве, он объявил его единственно правомочным в делах о государственных преступлениях и прибавил, что нельзя, не нарушая всех принципов, изымать обвиняемых от их естественных судей и лишать нацию права участвовать в их суде. Тем не менее он потребовал обновления состава верховных присяжных, потому что, говорил он, общественное мнение изменилось со времени их избрания, и поэтому надобно заменить их согласно принципу, уже принятому при создании трибунала 17 августа, то есть сделать победителей судьями преступлений, вменяемых побеждённым.

Собрание без прений приняло проект чрезвычайной комиссии и в то же время поручило министру юстиции отправить в Орлеан двух комиссаров, чтобы удостовериться в состоянии следствий, осмотреть тюрьмы и позаботиться об их безопасности.

Декрет сохранял верховный суд и, следовательно, не мог устраивать заправил из Ратуши; поэтому они заранее решили не обращать на него никакого внимания. Так как у них были сообщники и в министерстве, и в Собрании, они были предупреждены о проекте, подготовленном чрезвычайной комиссией, раньше самой легислатуры. 24 августа, накануне того дня, когда Жансонне[32] читал свой доклад, они отрядили пятьсот-шестьсот патриотов, вооружённых саблями и ружьями и снабжённых суммой в шесть тысяч ливров, взятой из коммунальной кассы; эти патриоты должны были считаться выступившими по собственному побуждению, чтобы помешать исполнению мнимого роялистского заговора, который будто бы имел целью не что иное, как взломать орлеанские тюрьмы и освободить обвиняемых. По своей обычной тактике демагоги приписывали противникам собственные намерения.

Шайка, набранная в различных секциях столицы, находилась под началом знаменитого Фурнье-Американца. По собственному признанию её главаря, она была лишь сбродом воров[33].

Уже сорок восемь часов как она покинула столицу, облагая поборами и грабя коммуны, через которые проходила. Из парижских властей одни не знали, другие делали вид, что не знают цели экспедиции.

Однако при известии о внезапном выступлении вооружённой силы, которой не требовала ни одна официальная власть, чрезвычайная комиссия встревожилась и потребовала объяснений[34]. Мы не знаем, в каких выражениях они были даны. Что касается результата, он был таков, какого следовало ожидать от слабости Законодательного собрания. Ещё раз Собрание склонило голову; оно не только приняло совершившийся факт, но и узаконило его, предписав немедленно отправить в Орлеан вооружённую силу, предназначенную, как гласил декрет от 26 августа, «заботиться об охране и безопасности заключённых».

VII

Первый декрет (от 25 августа) поручил министру юстиции отправить в Орлеан двух комиссаров для рассмотрения начатых следствий. Выбор Дантона пал на Дюбая и Леонара Бурдона. У них были открытые инструкции и тайные приказы. Они должны были прежде всего и во всём действовать сообща с Фурнье, выступившим накануне. Это доказывается тем, что, выехав на почтовых вечером 25-го, следовательно, прежде чем декрет от 26-го узаконил движение парижских патриотов, Дюбай и Бурдон остановились в Лонжюмо, первом этапе шайки Фурнье. Они несколько часов совещались с ним и, хотя кошелёк его, вероятно, был ещё довольно полон деньгами, неправомерно взятыми из кассы города Парижа, хотя для них, комиссаров исполнительной власти, он был застигнут на месте преступления мятежа, они вручили ему новый задаток в шестьсот франков, а затем снова сели в экипаж[35].

Не министру юстиции, а министру внутренних дел надлежало позаботиться об исполнении декрета от 26-го об отправке вооружённой силы в Орлеан. Ролан мог бы направить к Луаре тщательно отобранных национальных гвардейцев и поставить во главе их человека с сердцем, облечённого необходимыми полномочиями, чтобы подчинить себе уже выступившие отряды. Но этот министр, считавший себя непреклонным, потому что был надменен, недоступным страху и увлечениям, потому что любил беспрестанно изображать себя таковым, сам того не подозревая, подчинялся влиянию своего дерзкого и ловкого коллеги. Дантон убедил его, что ему не остаётся ничего лучшего, как последовать примеру, только что поданному национальным представительством, принять совершившийся факт, выдать Фурнье поручение, которое правильно облекло бы его той властью, которую он сам захватил, и дало бы ему официальное командование отрядами, идущими на Орлеан, — как теми, что выступили собственной властью, так и теми, что будут посланы в силу декрета Собрания.

Фурнье спокойно ждал в Этампе патента генерала парижской армии, обещанного ему его друзьями из Ратуши. Патент был ему привезён начальниками второй шайки, выступившей из Парижа вечером 26 августа. Этими начальниками были Бекар, командир батальона Попинкур, и знаменитый Лазовский, командир канониров секции Финистер. Эта шайка жила в пути, как и та, что её опередила, за счёт коммун и частных лиц, посредством реквизиций, которые впоследствии сильно оспаривались даже теми, кто их производил[36].

30 августа Американец прибыл в Орлеан. Он был принят с величайшими почестями муниципальностью и департаментом, которые видели в нём и его спутниках истинных представителей парижской национальной гвардии. Фурнье, тотчас после того, как орлеанские власти проверили его поручение за подписью Ролана[37], отправляет свои шайки занять обе тюрьмы, отведённые для заключённых верховного суда, — Сен-Шарль и Миним.

Парижские волонтёры захватывают все посты, проникают в камеры, чинят над заключёнными величайшие жестокости, некоторых даже ранят. Внушив всем этим несчастным спасительный ужас, они организуют грабёж и прибирают к рукам серебро и прочие ценные вещи. Леонар Бурдон находится тут же, всё одобряя своим присутствием и записывая имена заключённых, чтобы проверить, точно ли сходится счёт лиц, которых обещали ему выдать.

Совершив эту первую вылазку, Фурнье и два его помощника, Бекар и Лазовский, ставят часовых у всех калиток, у всех дверей, во всех коридорах с приказом отвечать формальным отказом всякому, кто под каким бы то ни было предлогом попросит сообщения с заключёнными.

Приказ этот точно соблюдается. Один энергичный человек пытается, однако, его нарушить. Жильбер-Бонне, судебный пристав верховного суда, является в Миним 1 сентября и заявляет, что должен вручить некоторым обвиняемым различные процессуальные акты; вход ему грубо отказывают. Настойчивостью он пробивается через шесть цепей часовых к одному из офицеров Фурнье, требует, чтобы его пропустили в тюрьму, и, получив отказ, спрашивает его имя для составления протокола. «Чёрт возьми, — грубо отвечает офицер-санкюлот, — если ты немедленно не уберёшься, я велю тебя так засадить, что ты никогда больше не будешь задавать подобных вопросов». Жильбер-Бонне бежит в Ратушу, где находит Фурнье во главе