Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

продвижения в четырнадцатом веке: кажется, что проповедники привязываются лишь к тому, чтобы пугать своих слушателей угрозой вечных мук и рассказом о самых ужасных легендах или забавлять их забавными историями, где преобладает сатирический дух. Этот факт вытекает с такой очевидностью из париетических памятников той эпохи, что Данте и Боккаччо оба отметили его: «Ныне, – восклицает Данте в двадцать девятой песни «Рая», – ныне проповедуют с шутливыми словами и кривляньями, и, лишь бы заставить много смеяться, капюшон раздувается, и не думают ни о чем другом». Боккаччо идет еще дальше: «Считая, – говорит он, – что проповеди, произносимые проповедниками, большей частью полны насмешек, зубоскальства и колкостей, я полагал, что те же вещи будут не неприличны в моих «Рассказах», которые я написал, чтобы разогнать меланхолию дам».

В течение или, скорее, в последние годы четырнадцатого века Винсент Феррьер, доминиканец испанский, был почти единственным человеком, который, жертвуя дурным вкусом своей эпохи, напомнил могущество великих католических ораторов. Он начал свои миссии в 1398 году и продолжал их в течение двадцати лет во Франции, в Германии, в Италии с необыкновенным блеском. «Его жизнь, – говорит один из его биографов, – была непрестанной проповедью». Он обладал способностью заставлять понимать свой родной язык, каталанское наречие, всеми народами; и Бог, не желавший положить пределы его безграничному милосердию, позволял, чтобы его слышали проповедующим с расстояния в лье. Винсент Феррьер был в самом строгом смысле слова апостолом религиозного ужаса; он чувствовал, что для возвращения к добру этого ожесточившегося мира нужно угрожать ему: поэтому смерть, тайны иной жизни, конец света, муки проклятых составляли обычную тему его проповедей. Он возвещал Суд, словно уже ангелы затрубили в трубы на четырех углах вселенной; и даже говорят, что были женщины, падавшие мертвыми к его ногам.

В пятнадцатом веке и в начале шестнадцатого религиозное Красноречие разделяется, так сказать, на бесконечное множество различных течений, и каждый оратор идет туда, куда его увлекает его фантазия, его страсть или его совесть. Есть школа теологическая, школа политическая, школа сатирическая и уже первые элементы школы еретической. Все дерзости ума, распространяемые ныне через печать, распространялись тогда через кафедру. Пьер д'Айи и Жерсон представляют в своих самых возвышенных типах теологическую школу, которая, верно храня неотчуждаемый залог священной традиции, борется, однако, с пылом за реформу церковной дисциплины. Во Франции политическая школа представлена проповедниками арманьякскими и бургундскими; в Италии – Иеронимом Савонаролой. Короли, народы, папа – ничто не щадится. В 1402 году Курткёз объявляет с кафедры, что герцог Орлеанский – опора схизматиков. В 1405 году Жак-Великий, проповедуя перед Изабеллой Баварской, обращается к ней с этой живой речью: «Оставьте на мгновение окружающую вас пышность, скройтесь под простыми одеждами, прогуляйтесь по Парижу, и вы увидите, что о вас думают!» Тот же проповедник упрекает Карла VI в том, что он облачен в субстанцию, в слезы и стоны народа. Простой монах из Эврё, Гийом Пепен, осмелился даже с высоты кафедры нападать не на беспорядки дворов, но на саму миссию и характер королевской власти в этих строках, радикализм которых не был превзойден даже в наше время: «Есть ли священной вещью королевская власть? Кто ее создал?… Дьявол, народ и Бог: Бог, потому что ничего не делается без Его доброй воли; дьявол, потому что он вдохнул честолюбие и гордыню в сердце некоторых людей; народ, потому что он допустил рабство, что отдал свою кровь, свою силу, свою субстанцию, чтобы дать себе ярмо. Некоторые люди, вышедшие из его рядов, посвятили себя делу честолюбия и гордыни; отсюда происхождение знати, ибо короли соединили с собой орудия своих страстей, первых дворян, подобно тому как Люцифер соединил с собой демонов. Но, дворяне или короли, какое употребление сделали эти господа из своей власти? Посмотрите на принцев, сеньоров: они выжимают соки из своих вассалов и разоряют купцов пошлинами; они грабят, и народы употребили бы законные репрессалии, отказываясь от налогов. Лучше ли короли?… Нет, конечно: они расточительны, жестоки; они посягают на свободу своих подданных и тем самым санкционируют восстания, ибо подданные имеют за собой божественное право, создавшее свободу».

Духовенство, спускаясь таким образом на политическую арену, неизбежно увлекалось всеми преувеличениями партий; и история предала суровому осуждению имя Жана Пти, который, когда герцог Бургундский велел убить герцога Орлеанского, попытался доказать с кафедры в речи, дошедшей до нас, законность этого убийства, установив, что герцог Бургундский убил для Бога, как Юдифь, поскольку герцог Орлеанский был другом дьявола; 2) что он убил для короля, ибо герцог Орлеанский был предателем; 3) что он убил для общественного блага, потому что герцог Орлеанский был тираном и тиранов нужно убивать.

Часто видели, как одни и те же проповедники нападали или поддерживали поочередно самые противоположные политические доктрины. Так, Жерсон, после того как сказал, подобно Жану Пти, что нет жертвы, более угодной Богу, чем тиран, провозглашает с высоты кафедры, что нет власти хуже народной. Впрочем, все эти декламации свободно производились; Людовик XI сам едва осмеливался нападать на проповедников. Не то было в Италии: Савонарола, религиозный вождь народной партии против Медичи и аристократии, умер на костре, и кармелит Тома Коннект, обновивший в католической Европе чудеса Винсента Феррьера, умер, как Савонарола.

Сатирическая школа, которой не воздали достаточно справедливости, потому что судили о ней исключительно по ее стилю, имела своими главными представителями: в Италии – Барлетту; в Германии – Гейлера; во Франции – Майяра, Робера Мэссе, Ролена, Гийома Пепена, Мено. В этой школе народные языки часто смешаны с латынью; находят в ней стихи, песни, басни, даже каламбуры, тривиальности всякого рода. Барлетта считался учителем и образцом этого причудливого красноречия. Говорили: «Nescit praedicare qui nescit barletisare» – тот не умеет проповедовать, кто не умеет барлетизировать. И однако вот как проповедовал Барлетта – оратор говорил о воскресении Бога, ставшего человеком, и обсуждал с кафедры вопрос о том, кто должен был принести Деве эту великую весть: «Адам говорит Иисусу Христу: Я! Но Иисус отвечает ему: Ты, ты остановился бы по дороге, чтобы поесть инжира. Авель представляется: Не будешь и ты, ты мог бы встретить своего брата Каина. Христос говорит Ною: Ты слишком любишь пить. Он говорит святому Иоанну Крестителю: У тебя одежда слишком волосистая. Наконец поручение было доверено ангелу, который отправился, напевая: Regina coeli, laetare».

Среди бессвязных речей, произнесенных Барлеттой и его подражателями, есть, однако, удивительные политические смелости, мудрые советы, возвышенное чувство социальной и религиозной морали, проблески красноречия, порывы искренней веры, своеобразный