Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

орден, основанный святым Домиником, быстро распространился по всему католическому миру; и еще при жизни своего основателя доминиканцы уже обосновались в Тулузе, Мадриде, Париже, Асти, Бергамо, Болонье, Брешии, Витербо, Риме, повсюду проповедуя против новшеств.

К несчастью, этот закон кротости, провозглашенный святым Бернардом, был быстро забыт среди схваток, пыл которых все возрастал. Красноречие миссионеров вызвало крестовый поход против альбигойцев; сопротивление альбигойцев вызвало Инквизицию, которая была доверена братьям-проповедникам, и, поскольку судьи этого грозного трибунала присоединяли к своим приговорам наставления в вере, акты Святой Канцелярии получили во Франции название «проповедей».

Речи, произнесенные либо по случаю экспедиций в Святую Землю, либо по случаю альбигойцев и других еретиков, не дошли до нас; но мы обладаем довольно большим числом тех, что принадлежат теологической и мистической школе. Самые важные по мысли и по стилю – это речи святого Бернарда, Гуго и Ришара Сен-Викторских, Исаака, аббата Этуальского; Абеляра, Мориса де Сюлли. Проповеди Абеляра, обращенные к девам Параклета (ad virgines Paracletenses), написаны по-латыни; они просты, расположены методически и представляют обычно объяснения Писания, перемежающиеся нравственными размышлениями и часто весьма живыми сатирами на распущенные нравы монастырей. Хотя весьма изящные по стилю, эти проповеди скорее рассуждения о предметах благочестия, нежели подлинные образцы красноречия, и они отличаются тем, что в различных местах находят призыв к авторитету философии рядом с авторитетом Церкви. Ибо действительно вся судьба Абеляра, вся его известность в этом сближении, и его проповеди, как и остальные его сочинения, образуют одно из звеньев этой непрерывной цепи, связующей рационализм святого Ансельма с рационализмом Декарта. Проповеди святого Бернарда имеют совершенно иной характер. У Абеляра всегда чувствуешь диалектика. У святого Бернарда слышишь сквозь вздохи аскетизма внутренние бури души; слышишь человека и апостола, монаха, смиряющего себя, и верховного арбитра Галликанской Церкви, писавшего папе: «Я более папа, чем вы». Метафизика, психология, глубокое чувство реальностей жизни, пылкие негодования против мирской изнеженности монахов, богословские тонкости – находят в этих проповедях все, что можно требовать от человека превосходного, заблудившегося в варварском веке и поддержанного сверхчеловеческой верой. Речь святого Бернарда о смерти его брата – один из самых красноречивых отрывков, когда-либо произнесенных на каком-либо языке. Однажды, когда аббат Клервоский объяснял своим монахам отрывок из Песни песней, неожиданное слово возродило его скорбь. Он вдруг прервался, забыл небо и Бога и в великолепной жалобе открыл изумленному клуастру, что вера не заполнила все бездны его души, что осталось еще место в этой могучей душе для печалей и привязанностей земли, и закончил свою проповедь этими словами, являющими подлинное откровение: «Не обвиняйте мои слезы; я не из железа или меди: я дитя греха, раб смерти, и я ужасаюсь моей смерти и смерти моих близких – mortem meam et meorum horreo». Этот страх последнего конца часто проявлялся у святого Бернарда. «О человек, – говорит он в другой проповеди, – подумай, откуда ты пришел, и устыдись; где ты есть, и восплачь; куда ты идешь, и затрепещи!» Но рядом со страхом есть также надежда; подобно святому Колумбану, святой Бернард спешит к смерти, чтобы увидеть за ней бессмертную истину, и борьба этих двух чувств, контраст доверия и ужаса придают его проповедям на многих страницах их красноречие и поэзию. «Посреди варварства и невежества, – говорит Боссюэ, – Бог дал святого Бернарда Франции, апостола, пророка, земного ангела по учению и проповеди». Вот похвала простая и верная, и можно без страха преувеличения добавить, что, несмотря на ту ржавчину, что пристает ко всем литературным произведениям Средневековья, аббат Клервоский часто становится между святым Иоанном Златоустом, своим образцом, и Боссюэ, своим почитателем. Имеются от этого великого оратора проповеди латинские и проповеди французские, которые, впрочем, на обоих языках – одно и то же произведение; были ли они произнесены по-французски и переведены на латынь, или произнесены на латыни и переведены на французский – вот вопрос, оставленный критикой нерешенным после самых тщательных исследований. Что касается нас, нам кажется, что можно вполне допустить, что святой Бернард проповедовал их то на одном языке, то на другом, смотря по слушателям, к которым обращался.

Проповеди Гуго Сен-Викторского, Ришара Сен-Викторского, Исаака Этуальского написаны по-латыни; находят в них в самом цветистом изяществе чистейшие и живейшие устремления клуастрального аскетизма. Комментарии к Писанию, символическое истолкование творений природы или творений человека смешиваются и сливаются в этих речах с пламенными поклонениями Деве, экстазами созерцательной жизни и порывами той божественной любви, что заставляет человека, говорит Гуго Сен-Викторский, переходить от льдов зимы к теплым жарам весны; мысль чистая, распускающаяся на небе, цветок благоуханный, наполняющий ароматом землю, голос горлицы, поющей в уединении. Самые странные игры ума беспрестанно встречаются с самыми изящными вдохновениями. Если, например, нужно прославить Рождество Девы, Гуго Сен-Викторский строит всю проповедь на этой причудливой основе: «Мир – море, полное подводных камней; чтобы пересечь море без опасности, нужен корабль; а во всяком корабле нужны гвозди, доски, мачта, парус, реи, канаты, весла, руль, якорь, провизия и сети; нужно, кроме того, чтобы корабль плыл ночью, чтобы звезда направляла его». Это установив, оратор объясняет, что корабль – это вера; палуба корабля – Библия; мачта – милосердие; верхняя рея – разум; нижняя рея – чувственность; ветер – дуновение Святого Духа; сети – проповедь, служащая ловле душ; и не нужно добавлять, что звезда – это Дева; а клуатр – порт, где корабль бросает якорь. Эти рода фигур, занимающие часто целую проповедь, весьма часты у проповедников двенадцатого и тринадцатого веков; и в них нельзя искать ничего, кроме игры ума, предназначенной, по всей видимости, чтобы развлекать в их застойной монотонности долгие часы клоастрального уединения. Однако среди всех этих причудливых фантазий нужно отличать в мистических проповедях то, что относится к истолкованию форм религиозной архитектуры или обрядов культа. Это целая символика; и Гуго Сен-Викторский предлагает в этом роде любопытные подробности, которые до сих пор, насколько нам известно, никем не были отмечены. Согласно этому священному оратору, трое врат в церкви означают Троицу; темный свет нефа означает тайну, облекающую в глазах людей предметы веры. Святилище обращено к югу; это светлая сфера неба, жаркая сфера, откуда нисходит тепло: так, свет божественной любви должен падать из святилища в сердце человека. Голубь, венчающий раковину купели или парящий над гробницами, – это невинность, обретенная вновь в воде крещения, это душа, которой смерть вернула крылья, улетающая на небо. Башня и шпиль церкви – это созерцание и порыв сердца к Богу; высота свода – это надежда, возносящаяся