Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

том, какое принять решение, и содержать Дюпора в городском доме под охраной закона и под ответственностью властей. Тотчас отправляется курьер с письмами к министру юстиции и председателю Собрания. Уже на следующий день, 8 сентября, Законодательное собрание, перед которым Дантон поставил этот вопрос, особым декретом предоставляет решение ему. Дантон спешит переслать этот декрет национальному комиссару при мелёнском трибунале и собственноручно прибавляет к официальной бумаге знаменательный постскриптум: «Замечу вам, что в этом случае вы должны признавать лишь мои приказы, каковы бы ни были те, что вы получите с другой стороны».

Но трудно было идти дальше, не потребовав от наблюдательного комитета и от вдохновлявшего его Марата точного указания обвинений, направленных против Дюпора. Поэтому Дантон решается 10-го написать инквизиторам из мэрии, приглашая их прислать в трибунал 17 августа бумаги, уличающие бывшего члена Учредительного собрания, и заявить им, что, если эти бумаги не будут немедленно представлены, он отдаст необходимые приказы об освобождении пленника.

Получив официальное послание, Марат приходит в ярость и сам диктует ответ министру. Лучше всего, что мы могли бы рассказать, этот ответ показывает, на каких основаниях покоились приказы об аресте, столь часто превращавшиеся для множества знаменитых жертв в смертные приговоры:

«Нам, сударь, не было нужно для ареста Адриена Дюпора никаких бумаг против него; его поведение в Национальном собрании, его козни, его связи с заговорщиками предписывали нам закон — обезопасить себя от него; но, кроме того, удалось добыть переписку Адриена Дюпора, которая доказывает, что общественное спасение требует порвать нить его интриг. Из этой переписки будет видно, сколь опасным врагом общественного дела является Адриен Дюпор. Часть его козней, его интриг, его измен будет раскрыта; мы отдадим в печать важные бумаги, а Адриена Дюпора — трибуналам».

Марат немедленно приводит эту угрозу в исполнение; 13 сентября в «Журналь де ла Репюблик» он печатает и письмо Дантона, и письмо комитета, сопроводив их тремя загадочными записками, которые, по его словам, были найдены у Дюпора при аресте и которые Фабр д'Эглантин, первый секретарь министра юстиции, сообщил наблюдательному комитету, заседавшему в мэрии, вместе с ключом к аллегориям.

Марат не сопроводил эту публикацию никаким комментарием, но велел передать свой листок Дантону с письмом величайшей дерзости. Тот чувствует удар; как его отразить? Он тотчас видит, что ему важно успокоить гнев «Друга народа» и сделать первый шаг к примирению — тяжкая необходимость, но её надобно претерпеть. Только, чтобы не иметь вида, будто он унижается перед Маратом и идёт искать в его логове оракула наблюдательного комитета, министр юстиции отправляется к мэру Парижа. — Напомним, что Петион жил над помещением, занимаемым наблюдательным комитетом. — Дантон искусно устраивает так, что добродушный магистрат сам предлагает им вместе спуститься, чтобы иметь с Маратом честное и откровенное объяснение. Они находят «Друга народа» сильно возбуждённым. Дантон отвечает ему со своей обычной грубостью; спор разгорается. Петион, у которого всегда есть готовое рассуждение о согласии и о долге взаимных уступок, из сил выбивается, стараясь унять двух бешеных. Те, споря и бросая друг другу правду в лицо, в конце концов замечают, что нуждаются друг в друге и что было бы нелепо пожирать друг друга, когда им предстоит уничтожить ещё столько общих врагов. Поскольку мир необходим, Марат, искусный комедиант, хочет по крайней мере получить выгоды великодушия. Внезапно он бросается в объятия Дантона, братски сжимает его и рвёт написанное ему письмо. «Дантон, — говорит г-н Мишле по этому поводу, — вытерпел поцелуй, с тем чтобы потом умыться»[25]. Выпутавшись таким образом из скверного положения, в которое его вовлёк его наперсник Фабр д'Эглантин своим более чем несвоевременным сообщением, министр юстиции чувствует, что надобно как можно скорее закончить дело, которое может его ещё скомпрометировать, если затянется. Поэтому он предписывает мелёнскому трибуналу как можно скорее решить участь Адриена Дюпора.

Трибунал только и ждал этого официального сообщения, и через несколько часов по получении письма министра юстиции он торжественным приговором объявляет арест Дюпора незаконным и окончательно постановляет освободить знаменитого пленника[26].

VI

Конечно, парижские диктаторы не были чужды большинству убийств, которые мы только что рассказали, но они оставались в тени; их попустительство, следовательно, может оспариваться. Иначе обстоит дело с последним эпизодом сентябрьской резни. Здесь соучастие Дантона и его друзей явно, ослепительно. Правда, речь идёт о таком разряде заключённых, который более всякого другого был издавна предметом их ненависти, мишенью их обличений. Мы говорим об обвиняемых, которых враги королевской власти в течение года одних за другими набивали в тюрьмы верховного суда Орлеана[27].

Эти тюрьмы в конце августа 1792 года вмещали пятьдесят три обвиняемых. Главными из них были:

герцог де Коссе-Бриссак, бывший губернатор Парижа, полковник Ста швейцарцев, а в последнее время главнокомандующий конституционной гвардией Людовика XVI, преследуемый за то, что будто бы поддерживал среди своих солдат негражданственный и контрреволюционный дух[28];

г-н Делессар, бывший министр внутренних, а затем иностранных дел, которого Бриссо в марте 1792 года заставил отправить в верховный суд за несколько дней до прихода первого жирондистского министерства;

г-н д'Абанкур, военный министр в последние десять дней перед катастрофой 10 августа, который в самый вечер этого дня был предан суду[29] за то, что удержал в Париже часть полка швейцарской гвардии, которую Законодательное собрание хотело удалить;

г-н Этьен Ларивьер, мировой судья секции Генриха IV, которого обвиняли в покушении на неприкосновенность представителей народа за то, что он выдал приказ о приводе трёх депутатов — Шабо, Базира и Мерлена[30].

Собрание также предало верховному суду двадцать восемь офицеров Камбрезийского полка, стоявшего тогда гарнизоном в Перпиньяне, и семь горожан и ремесленников того же города, обвинённых в намерении сдать цитадель испанцам. В действительности речь шла лишь о гарнизонном волнении, вызванном тем духом неповиновения, который в ту пору проник во все ряды армии. Эти офицеры, горожане и ремесленники были привезены в телегах из Перпиньяна в Орлеан, в самую зиму 1791–1792 годов; уже восемь месяцев они ждали результатов следствия, которое к концу августа едва началось.

Немногие остальные заключённые были столь же мало виновны, но ещё безвестнее.

Жюри, состоявшее при верховном суде и составленное из одного присяжного, избранного в каждом департаменте, за несколько дней до 10 августа вынесло несколько оправдательных приговоров. Столичные демагоги не преминули восстать против этих решений. Тотчас после своего торжества они потребовали от Собрания, чтобы это судилище было уничтожено, а орлеанские заключённые переведены в Париж для суда трибуналом 17 августа.

Это требование, уже несколько раз предъявлявшееся именем Коммуны, было