Читать книгу - "Лебединая песня: Диана, моя сестра - Чарльз Спенсер"

Он совсем не расспрашивал меня о содержании моей поминальной речи. Я чувствовал в кармане жесткие листы, аккуратно сложенные вчетверо. Казалось, они буквально трепетали от нетерпения, требовали, чтобы я о них не забыл. Я ощущал, что заключенные в них слова обладают силой, которую мне вскоре предстояло выпустить на волю, и гадал, как их воспримут. Соответствовали ли они ожиданиям людей? Соответствовали ли они духу случая? И что еще важнее, я задавался вопросом, смогу ли я прочитать их все до конца.

Я репетировал речь вслух, наедине с собой, наверное, раз сорок, и уже знал, где меня подстерегают самые опасные места: те фрагменты, которые чертовски трудно произнести до конца даже тогда, когда перед тобой нет слушателей.

Как я вскоре понял, самые эмоционально опасные места были там, где я обращался к Уильяму и Гарри — непосредственно или призывая силы, которые должны были их защищать. Я всегда был эмоциональным человеком, но разговор с детьми нашей семьи об их умершей матери представлял собой такую сложность, с которой мне прежде никогда не приходилось сталкиваться.

Наше с принцем Чарльзом несколько натянутое общение прерывалось добродушными вмешательствами Тигги Легг-Бурк. Тигги была на год младше меня, мы с ней познакомились в 1970 году, когда оба участвовали в светской свадебной церемонии — я был пажом, а она подружкой невесты. На фотографиях, которые сделал мой отец, мы запечатлены светловолосыми детьми, еще ничего не знающими о жизни.

— Послушай, — сказала мне Тигги с искренней теплотой. — Удачи тебе сегодня с речью! Уверена, все пройдет очень, очень хорошо. Но, может, вот это немного поможет? Знаешь, если в горле пересохнет!

Она протянула мне тюбик мятных конфет "Поло". Я поблагодарил ее за заботу и положил тюбик в карман.

Наконец пришло время спуститься вниз — и выйти навстречу ожидающему нас миру.

* * *

Я никогда не смотрел большую часть записей с похорон Дианы. Мои воспоминания об этом дне всегда оставались строго личными — тем, что я сам видел, чувствовал и слышал.

Не помню, чтобы мне заранее рассказывали, сколько продлится путь до Вестминстерского аббатства и каким именно маршрутом мы пойдем. Вдруг я оказался снаружи Сент-Джеймсского дворца, понимая, что вскоре появится гроб Дианы, и ждал, когда кто-нибудь, знавший порядок действий, укажет мне, в какую сторону идти.

Принц Филипп тоже был там; его обычная суровость сменилась спокойной и тихой добротой. Он явно решил помочь внукам, оставшимся без матери, пройти этот путь до места похорон, и сделал это с присущим ему достоинством.

Принц Чарльз попытался взять все под свой контроль, очевидно, тщательно обдумав, как должны расположиться пятеро главных участников траурной процессии за гробом Дианы. Когда он сказал: "Так, я пойду в центре, Уильям справа от меня, а Гарри слева", — принц Филипп перебил его ровным голосом, не допускавшим никаких возражений.

— Нет, мы сделаем не так, — сказал он. Затем, кивнув в мою сторону, продолжил: — Чарльз представляет свою сестру и их семью, поэтому он пойдет в центре, а Уильям и Гарри — по обе стороны от него. А ты, — обратился он к своему старшему сыну, — и я будем идти по краям.

Принц Чарльз казалось, огорчился, но без единого слова подчинился авторитету отца.

Пройдя путь от ее дома в Кенсингтонском дворце, вдоль Кенсингтон-Хай-стрит и через Гайд-парк, гроб Дианы теперь оказался прямо перед нами, установленный на орудийной лафете — транспортном средстве, которое показалось мне совершенно несовместимым с присущей моей сестре любовью к миру.

Меня поразила жуткая красота происходящего. На гробе лежали белые цветы — лилии от нашей семьи и от меня, а впереди особенно привлекал внимание один букет. На прикрепленной к нему карточке детским почерком было выведено мучительное слово: "Мамочка". Для меня именно этот образ навсегда остался самым пронзительным воспоминанием того дня: безмолвный, написанный рукой сына крик отчаяния, обращенный к ушедшей матери.

Тед Хьюз уловил всю пронзительность этого знака семейной трагедии и диссонанс военной повозки, выбранной для Дианы, в последних строках стихотворения, которое он, как поэт-лауреат, написал к этому дню:

Для молитвы, для скорби:

Бог здесь — и Бога нет.

Любовь распята на кресте.

Цветок на дуле — наш ответ.

Жестокая красота солнечного сентябрьского утра освещала лошадей Королевской конной артиллерии, принадлежавших Королевскому отряду. Тихо позвякивали серебряные сбруи, поскрипывала кожа уздечек. Эта упряжка должна была доставить крепкий деревянный лафет с сияющим гробом наверху к Вестминстерскому аббатству.

Мне захотелось отдать Диане честь — из любви и уважения. Я перекрестился — жест, которого прежде никогда не делал, но в тот момент он показался мне уместным символом почтения к моей сестре.

Позже я узнал, что нас снимали с самого момента, как мы вышли наружу, но тогда эта сторона происходящего была для меня совершенно неважна. С моей стороны было наивно не понимать, что этот невероятно печальный, казавшийся таким личным пролог к самой публичной из процессий транслировался по всему миру. Крупный план Паваротти в аббатстве, нарушивший его право на уединение, должен был мне это показать.

В тот момент я находился во власти двух огромных, связанных между собой чувств: потрясения от того, что я был братом, а передо мной находилась моя мертвая сестра, и долга дяди, чьи юные племянники нуждались в моей поддержке в этот совершенно исключительный и тяжелейший для них момент.

Я не мог отделаться от мысли о том, насколько маленьким, хрупким и опустошенным казался Гарри. "Он слишком мал, чтобы переживать такое", — подумал я и задался вопросом, как, черт возьми, этот убитый горем ребенок сможет выдержать испытание того момента, или как от него вообще можно ожидать, что он справится с болью, которую непременно принесет предстоящий день.

Уильям, хотя, несомненно, страдал не меньше, казался более собранным. В тот момент он был точной копией своей матери: высокий, красивый и величественный. Хотя я глубоко сопереживал тому, что приходилось переживать ему, его большее самообладание и зрелость сделали его не самой моей главной заботой в то утро.

Перед выходом принц Филипп с неизменной спокойной твердостью сказал нам, что мы должны идти в строю, чтобы не создавалось впечатления, будто мы просто вышли на прогулку. Мы должны стараться идти в ногу.

Кроме того, мы должны были все время смотреть прямо перед собой, склонив головы. Хотя это и придавало нам некий воинственный вид, совет был еще и практичным: устремленный вперед взгляд помог бы