Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

фонарь сообщника Брауншвейга!» Мэр, Мена, умоляет толпу выслушать хотя бы объяснения подполковника. Один муниципальный чиновник читает бумаги, только что представленные обвиняемым; это были: 1) приказ военного министра от 20 июля, предписывающий оружейной мануфактуре Шарлевиля поставить 1 530 ружейных стволов и 2 000 шомполов для крепости Юненг; 2) требование трёх комиссаров Национального собрания, Керсена, Антонеля и Перальди, предписывающее не чинить никаких препятствий вывозу этого имущества; 3) письмо директора артиллерии Юненга, настоятельно требующего это самое оружие.

Жюшро повторяет перед муниципальностью уже данные им объяснения: лишь дурное состояние аллей заставило его изменить для выхода из города маршрут обоза. Крики «на фонарь изменника!» ежеминутно прерывают его.

Командир батальона из Ньевра, Бай-Борегар, тоже пытается взять слово, но его обзывают роялистом и заставляют удалиться. Залы и даже лестницы заполнены обезумевшей чернью; сверху, из окон, волонтёры из Сена-и-Уазы, вошедшие первыми, кричат своим сообщникам: «Будьте спокойны, мы его стережём, мы за него отвечаем; он выйдет лишь для того, чтобы быть повешенным; вам остаётся только приготовить верёвку!»

Муниципального чиновника Рута, который только что прочёл бумаги, вполне оправдывающие Жюшро, силой сбрасывают с возвышения, на которое он взошёл, чтобы его лучше слышали; прокурора Коммуны хватают за ворот; Жюшро топчут ногами, бьют ружейными прикладами; заместитель командира федератов из Сена-и-Уазы, Пешине[10], сам подстрекает своих людей, напоказ потрясая саблей, которая, по его словам, была захвачена в одной из повозок. Жюшро вытаскивают из зала совета; под самыми окнами городского дома ему наносят несколько штыковых ударов, отрубают голову, надевают её на пику и носят по улицам Шарлевиля и Мезьера; наконец её бросают в Маас, между этим последним городом и предместьем Пон-д'Арш.

После совершения преступления повозки с оружием разграбляются. Мэрия и весь город становятся театром жестоких беспорядков, пока наконец благодаря энергичной позиции командира батальона из Ньевра, Бай-Борегара, и муниципальных магистратов сборища удаётся рассеять[11].

В Кане один мужественный магистрат уже несколько месяцев вёл открытую борьбу со всеми демагогами Кальвадоса. Жорж Байё, адвокат, прославившийся ещё до революции, был призван г-ном Неккером на должность первого делопроизводителя финансов, место, равнявшееся в ту пору должности генерального секретаря. Удалившись в родной город после падения своего друга, он был избран генеральным прокурором-синдиком департамента. В своей новой должности он навлёк на себя ненависть муниципальных чиновников Кана и конституционного епископа Фоше, который уже в начале Законодательного собрания обличал его с трибуны за контрреволюционные наклонности[12].

Через три дня после революции 10 августа Фоше, состоявший в наблюдательном комитете Законодательного собрания, составляет формальный приказ об аресте генерального прокурора-синдика Кальвадоса и без промедления отправляет его муниципальности Кана для исполнения. Байё арестовывают у дверей зала, где заседает генеральный совет департамента, и он сам спокойно приходит предупредить своих коллег о мере, поражающей его при исполнении обязанностей. Его обвинители, почти двадцать дней искавшие предлога для оправдания своего доноса, бессильны представить какое-либо серьёзное основание против него: наблюдательному комитету Законодательного собрания приходится вынести новое постановление, предписывающее освободить Байё.

Приказ этот передаётся в Кан 6 сентября; но в то же время приходит и знаменитый циркуляр от 3-го, составленный Маратом, и известие о резне в парижских тюрьмах. Умы охватывает крайнее возбуждение, чернь требует голову генерального прокурора и направляется к тюрьме. Однако несколько граждан, надеясь спасти его, требуют, чтобы Байё был отведён к судьям. Сам заключённый с жаром хватается за это последнее средство спасения и немедленно требует судей; его ведут в Аббе-о-Фам, где собраны директория департамента и генеральный совет Коммуны. По дороге он встречает своего сына, двенадцатилетнего ребёнка, прижимает его к груди и отдаёт ему свои часы, которые через минуту должны будут отметить час его смерти. Придя на площадь судов, он находит своих коллег по департаменту, спешащих ему навстречу. Те пытаются дать некоторые объяснения, которые колеблют доселе враждебную национальную гвардию; но негодяи расталкивают толпу, отстраняют администраторов, бросаются на Байё, который пытается бежать; его настигает удар штыком в поясницу, затем выстрел в голову, и он падает, умирая, на площади Сен-Совёр. Он был уже мёртв, когда тамбурмажор национальной гвардии изрезал ему лицо саблей, а затем отрубил голову, которую носят по городу. Через несколько часов честное население, возмущённое этим убийством, с позором изгоняет из Кана тамбурмажора, этого человека, который, как говорили, годился лишь на то, чтобы убивать мёртвых[13].

IV

В Бургундии царило величайшее возбуждение. «Оно принимает в этих краях, — писал Ролану один из его комиссаров[14], — оттенок резкости, чтобы не сказать свирепости. Дороги небезопасны, народ во всяком путешественнике видит аристократа, ищущего спасения в бегстве».

Маратистские эмиссары обходили города и сёла, распространяя и толкуя знаменитый циркуляр наблюдательного комитета, разнося самые зловещие и самые нелепые слухи; между прочими баснями они уверяли легковерных крестьян, будто неприсягнувшие священники 10 августа переоделись швейцарцами, пытаясь таким образом сокрушить патриотов, и что именно поэтому парижский народ свершил над ними скорое и строгое правосудие[15].

8 сентября в маленькое местечко Куш, близ Отена, по просёлочной дороге прибыл экипаж с четырьмя путешественниками. Вскоре распространяется слух, что эти чужеземцы — люди подозрительные. Их паспорт, правда, в порядке, но они только что послали его с верховым слугой в округ для визы; значит, они боятся проезжать через значительные города, не смеют показываться; это люди недоброжелательные, надобно узнать, откуда они едут, куда и кто они. Вскоре тайна разъясняется: становится известно, что паспорта, предъявленные путешественниками властям Отена, имеют помету: «неприсягнувшие священники». Это в самом деле были четыре несчастных священнослужителя, которые, повинуясь закону от 26 августа, покидали Францию и направлялись в Швейцарию.

Было два часа пополудни, конституционный священник только что отслужил вечерню. Маратисты этого края, вероятно, при помощи нескольких проезжих агентов-провокаторов, возмущают население в ту минуту, когда оно выходит из церкви, заставляют власти отвести четырёх путешественников в местечковую тюрьму, в ожидании решения округа Отен. Но с наступлением ночи кушеские демагоги, разгорячённые многочисленными возлияниями, которым они предавались уже несколько часов, объявляют, что, каково бы ни было решение округа, надобно помешать отъезду врагов отечества. Для этого они не находят лучшего средства, как разбить на части экипаж, привёзший путешественников, и развести из обломков потешный огонь. Эта первая вылазка лишь распаляет умы; все направляются к тюрьме, двери её разбиваются ударами топоров и секир; четырёх несчастных священников одного за другим вытаскивают во двор; их валят ударами сабель, добивают камнями. Они уже испустили последний вздох, а их ещё оскорбляют.

Вечером, в десять часов, когда правительственный комиссар, описывающий эту сцену, проезжал через Куш, обломки экипажа ещё дымились, а четыре