Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

чуткие и экологически настроенные люди – раса господ нового века – выжили, чтобы насладиться матриархальной утопией, которую женщины вроде Эдит и Лорны строят на руинах старого фаллоцентричного мира. Без плохих и «глупых» людей Южная Калифорния снова становится роскошным райским уголком, где новые топанганцы могут питаться семенами и полевыми цветами. Вот почему в рассказе Эдит нет траура, а только лишь все более жуткое торжество гурманского сурвивализма.

7. Зеленые врата ада

– Я сделал странное открытие, – сказал доктор Гримсби.

– Какое? – спросил доктор Максвелл.

– Лос-Анджелес ожил.

Доктор Максвелл моргнул.

– Прошу прощения, – сказал он.

Ползучий ужас (1961)

С того момента, как Ричард Джефферис в середине 1880‑х годов впервые представил себе Лондон, утопающий в собственных сточных водах и загрязнении, экологическое самоуничтожение стало второстепенной, но постоянной темой в городской литературе катастроф. С возникновением современного экологического движения в конце 1960‑х годов «роман-экокатастрофа» занял более широкую нишу в качестве самостоятельного поджанра. Как и неизбежность ядерной войны, биологическая неустойчивость гигантского города теперь прочно укоренилась в современном апокалиптическом сознании.

Лос-Анджелес, разумеется, идеально подошел на роль экологического самоубийцы. Только Мехико сильнее загрязняет свою окружающую среду, и ни один другой мегаполис в промышленно развитом Северном полушарии не растет с такой бешеной скоростью. Поэтому неудивительно, что к середине 1960‑х годов, когда наступил апогей послевоенного бума, параллельно появились художественные и документальные произведения о неминуемом экологическом коллапсе, часто сопровождаемые мальтузианскими страхами по поводу слишком многочисленного цветного бедного населения.

Однако ничто из написанного за последние тридцать лет не может сравниться по остроте с юмористическим романом Уорда Мура «Зеленее, чем ты думаешь» 1947 года801. Мур был первым писателем, убедительно отплатившим Лос-Анджелесу его же монетой: город, десятилетиями поглощавший природу жадными бульдозерными укусами, теперь сам оказался искусан и поглощен ею. Его роман – о газоне, который съел Голливуд. Это, попеременно, самая смешная и самая пугающая книга о катастрофе в Лос-Анджелесе из когда-либо написанных.

Альберт Винер – неудачливый мошенник, убежденный в том, что обладает мессианским потенциалом в сфере продаж. Благодаря странному объявлению в газете он узнает о Джозефине Спенсер Фрэнсис, изобретательнице «Метаморфайзера» – суперудобрения, которое позволяет растениям усваивать практически все. Фрэнсис хочет покончить с голодом в мире, увеличив производство зерна, но Винера интересуют только его комиссионные. Не обращая внимания на ее жалобы на «имбецилов, которые выращивают траву в пустыне», он продает ее формулу от двери к двери как чудодейственное средство для лечения истощенных газонов: «Одна порция „Меты“, одна порция „Удивительного открытия“ Фрэнсис – и ваш газон засияет новой жизнью»802.

Его первые и единственные клиенты в захолустном районе Голливуда – семья Динкманов. Их газон – самый жалкий в округе; неловкий пучок пожелтевшей бермудской травы цвета «заплесневелой соломы». Но как только «Мета» пробудит его ненасытный аппетит, Лос-Анджелес, а со временем и весь мир, будет обречен. В тщетной войне с газоном Динкманов газонокосилки сменяются серпами, затем огнеметами, танками, самолетами B-29 и, наконец, атомными бомбами. Вся взрывная энергия, затрачиваемая на борьбу с дьявольской травой, лишь усиливает пыл, с которым ее зеленые щупальца оплетают город.

Через перевал Кауэнга она потекла в сторону плодородной долины Сан-Фернандо. Она уверенно карабкалась на вершины холмов, сжирая шалфей, паслен, дуб, платан и манзаниту с той же легкостью, с какой поглощала дома и тротуары. Затем ворвалась в Гриффит-Парк, прожевав один за другим планетарий, гору Голливуд и Ферн-Делл, и спустилась к бетонному руслу реки Лос-Анджелес. Здесь бесполезные мелкие бассейны сохраняли иллюзию и давали туристам повод для смеха в сухой сезон; сорняк слизал и их, как изнывающая от жажды корова воду из лужи803.

После провала воздушной атаки с применением зажигательных средств резиденция правительства спешно эвакуируется в «мекку беженцев» – Помону. Религиозные секты провозглашают божественность Травы. Спекулянты недвижимостью кончают жизнь самоубийством. Политики предлагают эмигрировать на Марс. А беженцы разевают рты, глядя назад, на запад, на возвышающуюся зеленую гору голодной Травы на месте бывшего здания мэрии. Журналу «Тайм» остается лишь огласить официальный некролог:

На прошлой неделе смерть пришла, как она приходит ко всем, в Лос-Анджелес. Метрополис Юго-Запада умер некрасиво, недостойно… поглощенный, как Иона, наступлением ужасающей бермудской травы804.

Пока трава переваривает Южную Калифорнию, правительство строит огромную соляную «линию Мажино» через пустыню. Зеленый джаггернаут возобновляет свое продвижение, но, как замечает Винер, наблюдающий с воздушного шара, его останавливает соляная полоса. Разносится всенародная благодарственная молитва. («В неистовой радости женщин насиловали на улицах, десятки банков были разграблены, тысячи витрин разбиты, а миллионы празднующих плакали слезами экстаза».)805 Когда дела возвращаются в нормальное русло, США и СССР решают объявить друг другу войну.

Коммунистические орды, движимые исключительной любовью к пейзажам Энсела Адамса, высаживаются на калифорнийском побережье в Биг-Суре, Камбрии и Сан-Симеоне. В конце концов Сан-Франциско захватывают, а Маркет-стрит переименовывают в Krassny Prospekt. Однако все это – лишь разминка перед масштабным наступлением Красной армии (на снегоступах) через Траву. Это «Война и мир», слетевшая с катушек.

Через некоторое время после своего решительного наступления обезумевшие и голодные выжившие стали просачиваться на территорию американских войск, чтобы сдаться в плен. Они были унылы и безучастны, за исключением одного странного симптома: они с ужасом шарахались от любого живого растения или поросли, но если им попадался голый участок земли, валун или песок, они хватались за него, целовали, бормотали и плакали над ним в полном исступлении806.

Вскоре Трава возобновляет свое страшное продвижение, переваливает через Скалистые горы и спускается к янтарным полям пшеницы, пересекая Миссисипи в Дубьюке. Винер, чья судьба по воле случая совпала с судьбой газона миссис Динкман, тем временем становится корпоративным хозяином Америки, умело наживаясь на войне. Вместе с другими членами правящей элиты он отбывает в Европу, когда в сужающемся кольце американских городов начинается тотальная паника… (Из уважения к удовольствию будущих читателей Мура я не стану пересказывать вторую половину этого потрясающего романа.)

В своем рассказе 1961 года «Ползучий ужас» Ричард Мэтисон высмеивает и Мура, и неконтролируемый рост пригородов Лос-Анджелеса. После чудовищных ливней летом 1972 года сам Лос-Анджелес внезапно оживает подобно цельному асфальтово-цитрусовому мегагрибу. Его споры в виде беспорядочно растущих апельсиновых деревьев внезапно появляются посреди пшеничных полей Небраски, а обезумевшие жители Среднего Запада в купальных костюмах «беспомощно бродят по равнинам и прериям в поисках Тихого океана». Через год только Новая Англия все еще сопротивляется этому безмозглому сгустку. Когда городская черта Лос-Анджелеса начинает неумолимо окружать пуританский «город на холме», гордые бостонцы предпочитают массовое самоубийство капитуляции перед шортами-бермудами и кинотеатрами для автомобилистов. А вскоре столица страны переносится в Беверли-Хиллз и утверждается новый гимн: «Пой, о страна, под реющим знаменем! Лос-Анджелес! Мир завтрашнего дня!»807

Экогигантизм – как в случае с газоном Мура, поглощающим планету, или грибковым спролом Мэтисона – вскоре стал доминирующим аллегорическим приемом в экологической научной фантастике. Гигантские муравьи-мутанты в фильме Гордона Дугласа «Они!» 1954 года, может быть, и являются продуктом ядерных испытаний в пустыне, но когда они перебираются в реку Лос-Анджелес – ныне замурованную в бетон и сталь, – то становятся яркими символами уничтожения природы самим городом. Другие отвратительные мутанты – покрытые слизью и сочащиеся токсичными выделениями – пытаются превратить Лос-Анджелес в дружелюбную среду для грибов в независимом фильме Роберта Хаттона «Люди-слизни» (1963). Эконечисть снова поднимается на поверхность в фильме Стивена Тракслера «Слитис» (1978), с одинаковым аппетитом поглощая как стареющих хиппи, так и разъезжающих на «Порше» яппи на Венис-Бич.