Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

землетрясения, штормы и кометы. Он также написал популярный хилиастический трактат «Реформа новозаветной церкви» (считается, что это первая англоязычная книга, опубликованная в городе), попутно враждуя с местным католическим духовенством и, позднее, с американскими оккупационными властями769.

Несмотря на враждебное отношение к нему местных элит, Мани удалось основать первую в Саутленде770 коммуну, построенную на принципах коллективной собственности и полного подчинения лидеру – в странном восьмиугольном доме в Сан-Габриэле, известном как Манианский институт. Из штаб-квартиры секты он периодически выступал с откровениями и пророчествами. Незадолго до своей смерти в 1880 году

пионер-культист нарисовал странную карту под названием «Открытие океана Уильямом Мани», на которой был изображен город Сан-Франциско, низвергнутый в Тихий океан. Когда местные газеты отказались ее публиковать, Мани призвал проклятие на Лос-Анджелес, обрекая его на ту же участь771.

Проклятие Мани, само собой разумеется, так и не было снято. Более того, после Первой мировой войны «грядущее разрушение Лос-Анджелеса Господом» стало основной частью воскресных утренних проповедей в огромных церквях из серого гранита, построенных для миллиона новых иммигрантов со Среднего Запада. Фундаментализм «кукурузного пояса» с его традиционной йоменской антипатией к «порочному городу» лоб в лоб столкнулся с либертинской культурой голливудской киноколонии в урбанистическом kulturkampf. Каждая сторона прибегала к образам конца света, чтобы проклясть и обличить другую.

Победа уроженца Айовы, торговца автозапчастями Джона Портера, на выборах мэра в 1929 году стала пиком влияния фундаменталистов в Лос-Анджелесе. Портер, который, по словам его недоброжелателей, был тайным членом ку-клукс-клана, пообещал превратить город в «последнее прибежище исконных протестантов-американцев». Его главным сторонником был Роберт Шулер, или Боевитый Боб, влиятельный пастор Методистской церкви Троицы, которого историк Кевин Старр называл Савонаролой Саутленда. Шулер почти еженедельно призывал Божий гнев против преимущественно еврейской киноиндустрии. «Отсюда расползаются яды, которые разрушат домашний очаг, осквернят женскую добродетель и запятнают самые белоснежные принципы общественной жизни, если не совершить могущественное очищение». Проповедуя свое «Евангелие страха», он интерпретировал каждую катастрофу – техногенную (например, обрушение плотины Сент-Фрэнсис в 1928 году) или природную (землетрясение 1933 года и наводнение 1934 года) – как лишь первый взнос в счет заслуженного окончательного приговора Лос-Анджелесу772.

С другой стороны, местные литераторы, переняв саркастический стиль Г. Л. Менкена, отбивались статьями и памфлетами, в которых жители Среднего Запада все чаще изображались как дряхлая армия апокалипсиса. Эдмунд Уилсон, путешествовавший в 1930 году по Южной Калифорнии, взял в руки дубину для защиты голливудской интеллигенции и так описал американскую готическую общину Шулера в одной из своих знаменитых острот: «Все эти унылые и сухощавые женщины, унылые и одутловатые девушки, эти старики с тонкими шеями и редкими волосами, склоняющие свои маленькие лысые лбы и втягивающие свои отсутствующие подбородки»773. В Сан-Диего он спародировал жажду смерти этих «людей апокалипсиса», проявившуюся, когда они поняли, что Южная Калифорния не является панацеей от их уныния и отчаяния:

Они затыкают щели в дверях и тихонько включают газ; они идут в свои подсобки или кухни и едят муравьиную пасту или глотают лизол; они загоняют свои машины в темные переулки, садятся на заднее сиденье и стреляются; они вешаются в гостиничных номерах, принимают смертельные дозы сульфонала или барбитала; отправляются на муниципальные поля для гольфа и там закалываются разделочными ножами; или бросаются в залив, голубой и спокойный, где серые линкоры и крейсеры охраняют границы мощной нации774.

Романисту из Монтаны Майрону Бринигу первым выпало свести друг с другом лос-анджелесский евангелизм и богему в жестоком сатирическом романе, который заканчивается пародийным апокалипсисом. Роман Бринига «Трепет век» (1933) – это, по сути, «роман-с-ключом», в основе которого лежит история плавательного клуба в Палос-Вердесе, куда входили фотограф Эдвард Уэстон, импресарио Мерл Армитрейдж и другие известные авангардисты того времени775. Бриниг, которому одинаково отвратительны все маргинальные субкультуры Южной Калифорнии, высмеивает и сам клуб, и его врагов-фундаменталистов в сюрреалистическом сюжете, движущемся со скоростью блицкрига к исполнению проклятия Мани.

Каслон Роанок, выпускник Гарварда и уважаемый автор исторических романов, мучается острым приступом пуританского уныния, когда врач отправляет его в Лос-Анджелес за солнцем и отдыхом. Его мгновенно соблазняют трепещущие веки сногсшибательной Сильвии Проуз, с которой он знакомится на коктейльной вечеринке в богемной пляжной колонии Альта-Виста.

– А вы? – осмелился он наконец обратиться к ней. – Чем вы занимаетесь?

– Я даю и получаю боль, – сказала она.

– О, как интересно, – сказал Каслон, уже испытывая боль776.

После этого типично лос-анджелесского знакомства и купания в Тихом океане с Сильвией (где он удивляется своей неожиданной эрекции) Каслон становится полноправным членом либидинозной клики, в которую входит Анджела Флауэр (тонко замаскированная версия ривайвелистки Эйми Семпл Макферсон)777. Когда Анджела не исцеляет хромых и слепых в своем Небесном храме за десять миллионов долларов, она рыщет по Альта-Висте в поисках «любовного мяса» для удовлетворения своего неуемного сексуального аппетита.

Во время одной из таких вылазок Анджела попадает в постель к красивому, но туповатому моряку, который один в один похож на белокурого Иисуса. Тайно подготовив его к воскрешению, она выступает по радио, чтобы объявить о Втором пришествии в центре Лос-Анджелеса778. Некоторое время «Иисус» (который становится ярым фанатом города и любителем кино) пользуется большей популярностью, чем Валентино или Линдберг, но постепенно новизна угасает, и многие слушатели начинают «переключаться на другую станцию, танцевальный оркестр, комедийный скетч, беседу о косметических процедурах».

Сестра Эйми

Отчаявшись, Анжела обещает, что «Иисус» прогуляется по волнам на Венис-Бич; и действительно, на несколько мгновений он бросает вызов гравитации – пока не видит Сильвию, купающуюся обнаженной. Ее трепещущие веки разрушают его транс, и он погружается в воду как камень. Тысячи его разочарованных последователей (по Уилсону, людей апокалипсиса) следом за ним бросаются в море «в последнем, окончательном крещении смертью… Головы покачивались вверх-вниз, как кокосовые орехи, выброшенные с тонущего корабля, а животы, похожие на жирные розовые острова, некоторое время держались на плаву, прежде чем исчезнуть из виду». Сделав вывод из смерти «Иисуса» и других оккультных знамений, что конец близок, Каслон благоразумно уезжает в Бостон накануне катастрофического землетрясения. Впервые в художественной литературе весь Саутленд «стремительно, неумолимо сползает в Тихий океан»779.

Лос-Анджелес почти одним непрерывным движением погружался в воду: сначала исчезали прибрежные районы, затем внутренние: деловые улицы, здания, киностудии в Голливуде, где актеры резко бледнели под горчичного цвета гримом780.

По одному из тех странных совпадений, которые так нравились Бринигу, его рукопись уже лежала в типографии 10 марта 1933 года, когда землетрясение разрушило Лонг-Бич и южные пригороды Лос-Анджелеса. (Во время непродолжительного нарушения связи с внешним миром к востоку от города распространился слух, что весь мегаполис был стерт с лица земли.) Это совпадение лишний раз подчеркивает всю зыбкость границы между иронией и трагедией, когда речь идет о гибели Лос-Анджелеса. «Трепет век» – один из тех романов, которые несут в себе весь потенциал нового жанра. Ведь Бриниг практически изобрел роман-катастрофу о Лос-Анджелесе как особую форму, соединив характерные для региона темы (культы, пляжная культура, Голливуд) с катастрофой в безжалостном свифтианском видении, которое отбивает всякое желание сочувствовать этому дикому городу и его еще более диковинным обитателям781.

В «Трепете век» можно обнаружить многие элементы, которые затем принесли известность роману Натанаэля Уэста «День саранчи» (1939): зомбированные жители Среднего Запада, странные церкви, карикатура