Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

едешь мимо разрушенных ферм и домов, пустых городов, умирающих главных улиц, а потом приезжаешь в Мэдисон или Милуоки, – будто в фантастический фильм попадаешь. В смысле, богатство просто кричит. Поражает сам факт, что там люди ходят по улицам, и им есть куда идти. За витринами есть магазины, люди ходят туда за покупками. Народ из глубинки приезжает в большие города раз или два в год, видит это, видит разницу. И она ему не нравится.

– Их можно понять.

– У меня есть свои мысли обо всем об этом. Такое чувство, что иногда люди воспринимают эту ситуацию как предлог никак свою жизнь не менять. Но кто я такая, чтобы их судить? Я хочу сказать, что вот этот разрыв между большими городами и всем остальным штатом – очень большая часть того, против чего мы боремся в деле вашего отца. Особенно теперь, когда приличный кусок этого гнева направлен не просто против городских, а еще и иммигрантов.

– Представляю себе.

– Он темнокожий. Они его имя произнести не могут. Они еще не знают, что он мусульманин, но это лишь вопрос времени.

– Как они узнают?

– Чип Слотер не упустит шанса заострить на этом внимание, можете мне поверить. Я выступала против него в одном процессе меньше трех лет назад. Индийский врач, детский онколог. Не смог спасти ребенка. В общем, как у вашего отца: ситуация сложная, но наука была на его стороне. По сути дела вопросов не было. В суде все шло хорошо. А накануне закрытия слушания – Сан-Бернардино.

– Теракт?

Она кивнула.

– Это не было какое-то резонансное дело, когда присяжные изолированы от мира и так далее. Они пришли утром, посмотрев новости. И все стало ясно уже по тому, как они на него смотрели. Причем этот подзащитный и мусульманином не был, он был индуист. И мусульман наверняка ненавидел не меньше, чем они сами.

– Так чем кончилось?

– Чип им не давал этого забыть. Крутился вокруг своей трости, в заключительном слове ошибался в имени доктора и тут же извинялся. Снова и снова. Вытаскивал всякое, что не имело отношения к делу. Что у ответчика иностранный медицинский диплом. Что он работал в Дубае. Шедевральные инсинуации.

– Хотел спросить, а что у него с ногой?

– Автомобильная авария в молодости. В школе или колледже, насколько я помню. Дело было, видимо, серьезно… но как бы там ни было, его инсинуации подействовали, дело закончилось аннуляцией процесса. Двое присяжных не могли преодолеть барьер недоверия. Две пожилых дамы.

– Белые, как я понимаю?

– Не угадали. Одна вьетнамка, из народности хмонг. Когда в дело вступает такой фактор, как терроризм, раса присяжного вам много не скажет. Тут страх охватывает просто всех. Независимо от цвета кожи. – Наконец она взяла бокал с вином и сделала глоток. – Но то, что попадает в новости, нам неподконтрольно. А вот что нам подконтрольно – так это как ваш отец ведет себя в суде. Сегодня? Это было неприемлемо. Не слишком хороший образ для него или для нашего дела. Если он сам не хочет себе помогать, мы все мало что можем сделать.

– Я ему то же самое говорю.

– Не могу диктовать вам, что вам делать, но если бы это был мой отец, я бы разговорами не ограничилась. Я бы с него глаз не спускала, пока мы все это не закончим.

4.

После ужина мы вместе пешком вернулись в отель. Я оставил Ханну возле лифта и заглянул в бар. Табуретки у стойки были пусты, и только молодая пара сидела на двойном диванчике перед камином. Наверху, проходя мимо номера отца по дороге к своему, я остановился послушать у двери. Ничего. Тихо постучал, но ответа не получил. Поискал в себя в кармане его ключ и вспомнил, что оставил у себя на подзеркальнике, когда шел на встречу с Ханной.

Придя к себе, я сел за стол и вытащил свой компьютер. После привычного двадцатиминутного отвлечения на Твиттер и Фейсбук провел два часа, записывая, что случилось за день. Техника, которую я использовал для такого рода воспоминаний, очень во многом развилась из той, с помощью которой я записывал сны. Игнорируя хронологию, я держался подробностей. Чем более живо помнился фрагмент, звук, образ – и чем более исчерпывающе был он проработан вербально, – тем более богатый кластер ассоциированных воспоминаний он порождал. Процесс этот противоречил интуиции, был подобен восстановлению случайных осадочных слоев на куске извлеченной руды. Разум вспоминал сущность и отбрасывал корку, но корка – это и было то, в чем кишит размножающаяся жизнь. В тот вечер, пока я писал, любое возникшее воспоминание вело меня обратно на ту же бурно-плодородную почву: Кристина Холландер на свидетельской трибуне.

Прекратил я это дело почти в полночь. Включил телевизор.

Колберт говорил о Трампе. Фэллон тоже. Трамп был на «Найтлайн», на «Фоксе», «Си-Эн-Эн», «Си-Эн-Би-Си». Мы превратились в нацию, завороженную собственной глупостью. То, что сейчас выдавали за политику, было обыкновенной драматургией. Посеять конфликт, пообещать последствия. Видимо, Платон не ошибался, предупреждая нас о городе, где правят сочинители.

Я поступил так, как поступали все и каждый – стал смотреть. И продолжал смотреть.

В какой-то момент я решил проведать отца. Ключ от его номера лежал на подзеркальнике, где я его и оставил. Пройдя по коридору, я вставил его в замок, приоткрыл дверь и увидел, что в номере горит свет. На кроватях никого. Дверь туалета приоткрыта – и там пусто. Я попытался позвонить отцу на сотовый.

Меня сразу переключили на голосовую почту.

Внизу, в баре отеля, его тоже не было. Я описал его барменше – женщине с двумя косичками платинового цвета и россыпью сине-зеленых татуировок на шее и на плечах.

– Не припоминаю, – ответила она, разбивая глыбу смерзшихся кубиков льда.

У стойки регистрации на входе его тоже никто не видел.

Я прошелся по коридору внизу, заглянул в комнаты для совещаний. Проверил туалеты. Снова заглянул в бар, потом в вестибюль, уставился через окно на парковку. Над крышами фабрик, растянувшихся вдоль реки, виднелся большой билборд с группой дурацких персонажей, одетых как колода карт.

Сердце заныло от неприятной мысли.

Подойдя к стойке портье, я спросил, далеко ли находится казино с той рекламы.

– Минут двадцать пять по федеральному шоссе, – радостно ответила мне секретарша. – Есть автобус, но… Бринн?

Она обернулась к напарнице, которая уже стучала по клавишам.

– Кажется, его еще час не будет, – сказала напарница.

– А когда они закрываются? – спросил я.

– Работают круглосуточно.

– Черт побери, – буркнул я, за что удостоился оскорбленного взгляда от той, которую звали Бринн. – Ох, простите, пожалуйста.

Она отвернулась, оставив меня своей коллеге.

– Вам не трудно было бы вызвать мне такси? – попросил я.

– Не вопрос. Обычно минуты через три приезжает, – сказала первая регистраторша, беря телефон. – Можете подождать на улице, – добавила она безучастно.

Такси показалось больше чем через три минуты (и до казино было больше двадцати пяти минут езды). За мной приехал заляпанный грязью оранжевый минивэн с седеющим и мрачным водителем. Я сел в машину, он повернулся ко мне, ожидая услышать место назначения.

– В казино, – сказал я.

В зеркале заднего вида можно было лишь в общих чертах разглядеть лицо. Козырек темной кепки водитель надвинул на глаза, а нижнюю часть лица скрывали густые желтеющие моржовые усы. Мы выехали на шоссе, идущее вдоль Миссисипи (широкая извилистая поверхность поблескивала в лунном свете спокойной