Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

КОРИННА

Мой муж спросил его в упор, почему он так резко отменил препарат. «Почему вы не составили график снижения дозы?». Так спросил Хэл, он эти слова в интернете нашел. Считается, что бета-блокаторы нельзя просто отменить.

СЛОТЕР

Вы ему это сказали?

КОРИННА

Не помню, что я ему говорила. Я только что похоронила второго ребенка и была никакая.

СЛОТЕР

Что он ответил вашему мужу?

КОРИННА

Он не стал отвечать. Я помню, он здорово нервничал.

СЛОТЕР

Вы можете рассказать еще что-нибудь о той встрече?

КОРИННА

Я помню, он вошел и сразу сказал, что очень сожалеет, говорил, что только что приехал из Милуоки. Но потом он все время старался на меня не смотреть. Ни на кого из нас. Смотрел на стены, на пол. По-моему, вид у него был виноватый.

ХАННА

Протестую, ваша честь. Оценочное суждение.

СУДЬЯ

Протест удовлетворен. Миссис Холландер, пожалуйста, воздержитесь от подобных…

КОРИННА

Я только хотела сказать, что он смотрел так, будто чувствовал себя виноватым.

ХАННА

Ваша честь! Прошу вас.

СУДЬЯ

Миссис Холландер, прошу вас найти иную формулировку.

КОРИННА

Ну, ладно, я ничего такого не хотела сказать. Он вроде очень сожалел о том, что случилось. Как будто это и есть причина, почему он не мог никому из нас смотреть в глаза.

(Взгляд Слотера пробегает по лицам присяжных, недолго задерживается на свидетельнице. Потом он поворачивается к судье, слегка улыбается.)

СЛОТЕР

У меня все, ваша честь.

(возвращается к своему месту.)

* * *

Ханна, адвокат отца, ведя перекрестный допрос, установила два важных момента: 1) Отец был не первым врачом, встревоженным тем, что семья Холландер для лечения синдрома удлиненного QT использует бета-блокаторы; Коринна сама это упомянула, и 2) Он не был равнодушным лекарем. Позже на слушании Ханна сумела привести историю конфликта отца с государством до эпохи выставления счетов только по страховке. Еще в девяностых, если у пациента не было страхового покрытия и не было денег заплатить, отец даже не посылал счета. Начальство об этом узнало и сделало ему выговор. Чип Слотер немедленно заявил протест против такого неприкрыто манипулятивного ухода от темы. Судья протест поддержала, присяжным было сказано игнорировать услышанное. Это мало что поменяло, слово было сказано: отец был назван врачом по призванию. Врачом, которому не все равно – по определению.

После мощного свидетельства Коринны по поводу ее дочери такие встречные выпады были необходимы, и Ханна проводила их эффективно, даже яростно. Но вот я смотрел, как она работает, искусно выстраивает аргументы, расхаживает в темных сандалиях «мефисто» и длинном темно-синем жакете, поглядывает на свидетелей и на присяжных через очки в легкой светлой оправе, сочетающихся с жемчугом и с мелированными светлыми прядями в прическе цвета соли с перцем, слушал акцент, заметный лишь настолько, чтобы его можно было считать таковым (она была из Мэриленда), и не мог избавиться от тревоги. Среди присяжных не раздавались ни мягкие, перекатывающиеся смешки, ни возгласы одобрения – просто тишина. Я никогда раньше не был в суде, и меня удивило, как это похоже на сидение в зале со зрителями, когда они смотрят спектакль. Годы работы по выводу пьес на сцену мало мне оставили загадок относительно перемен коллективного настроения. Редко когда мне не было ясно направление интереса публики в каждый отдельный момент – цельный он или расщепленный, когда меняются симпатии, когда проваливается сюжет. И настроение жюри казалось мне не менее очевидным. Сейчас, когда выступала Ханна, это была настороженность. Для них – она выступала против человека, в котором они уже видели своего. Ханна же была очередным чужаком, который своим не стал.

Что-то из этого Ханна понимала – по крайней мере, за ужином сказала именно так. Мы с ней встречались вдвоем: отец не захотел выходить. Ресторан, который она предложила, был когда-то заброшенной бумажной фабрикой, а сейчас стал рестораном для гурманов, где подавали блюда из местных продуктов. Когда-то бумага была в этих местах центром жизни, пока в начале нулевых не оказалось, что проще валить местные деревья, штабелевать в контейнеры и отсылать в Китай, там измельчать их и делать бумагу, потом доставлять обратно через океан и развозить американскими грузовиками. Так было не только с бумагой; это была общая судьба всей традиционной местной промышленности: мебель, прокат, инструменты и штампы. Даже лесопромышленность испытывала трудности, пытаясь угнаться за лесами за полпланеты отсюда, где генетически модифицированные деревья в больших количествах давали древесину более крепкую и более мягкую, чем могли бы при любых условиях естественные леса Висконсина. И очень, очень многие из этих бывших заводов, фабрик, мастерских, складов были сейчас проданы, и теперь там делали свечи, учили пилатесу, жгли благовония и подавали пасту кавателли с рагу из оленины. Последнее было описано в меню этого ла-кросского заведения как дань почтения от шефа – своему отцу, который мало что любил так, как свежее оленье мясо. Меня это не соблазнило, я заказал себе бургер с сыром «грюер» из Монро. Ханна взяла себе салат Кобб с беконом от местных свиней. Еще она заказала мерло, стоявшее теперь в бокале без ножки рядом с ее смартфоном. Кажется, она не пила его демонстративно.

– Я говорила вашему отцу, что наша задача не в том, чтобы выиграть это дело потому, что мы в нем правы, – сказала она мне, когда мы какое-то время обменивались подробностями своих биографий, – она окончила школу в Йеле, три года работала капитаном парусника на озере Эри, потом пять лет была шеф-поваром в Новом Орлеане до того, как поступить в школу права в Мэдисоне, где вышла замуж и завела детей, – а постараться не проиграть его потому, что мы не так выглядим. Для этих людей ваш отец – чужак, городской доктор, иммигрант…

– Ага, я даже удивился, что она это все время говорит – доктор из города, доктор из Милуоки. Кажется, она ни разу не назвала его по имени.

– Не кажется, это было намеренно. Тут весьма единодушно относятся к городскому народу. Милуоки, Мэдисон, Миннеаполис – злятся всерьез. И здесь еще не так плохо, как в некоторых периферийных округах. Когда у нас процесс в Джексоне или в Тремпело, мы туда на своих машинах больше не ездим, берем прокатные. Компакты, эконом-класс. У меня некоторым коллегам на парковке суда шины резали на «лексусах» и на «ауди».

– На парковке суда?

– Люди злятся всерьез. – Ее телефон осветился сообщением, она посмотрела, с раздражением прочла, смахнула в сторону и перевернула телефон экраном вниз. – Послушайте, вот я езжу по проселкам почти всего этого штата – а мне это приходится делать часто, встречаться с клиентами, ездить в больницы малых городов, – и я вижу, что нищета там настоящая. Разваливаются дома, дороги, города. Люди не заботятся о своем имуществе, дворы запущены. О себе тоже не заботятся, да ни о чем вообще. И дело не в том, что у них нет на это денег. У них денег нет уже тридцать лет, но сейчас у них нет даже желания сделать из этого шоу. Когда даже этого нет – это уже совсем другой уровень отчаяния. И когда шесть-восемь часов подряд