Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Но как же эти пациенты?

– Это ужасно.

– И они, как я понимаю, до сих пор не знают, что с ними случилось?

– Откуда им знать?

– Ты не считаешь, что они имеют право знать?

– А ты считаешь, что это я должен им сказать? Как?

– Ну, не знаю. Обратиться к журналистам. К властям. Вообще к кому-то.

– С какими доказательствами? Истории болезни – информация закрытая. Все дают подписку о неразглашении.

– Есть обходные пути. Истребование, гражданский иск. Просто донос.

– Истребование? От кого?

– Ну, не знаю, пап. Наверное, от большого жюри.

Он посмотрел на меня с явным отвращением:

– Чтобы я поднял такого рода бучу? Пауэлл бы просто закопал меня. Закопал. И кому от этого было бы лучше?

– Да, но все-таки…

– Что именно все-таки?

– Когда все молчат, тогда можно и дальше творить подобное.

– Ты как ребенок.

– В смысле?

– Ты думаешь, я все это в голове не прокручивал?

– Я такого не говорил.

– Прокручивал. Продумывал. И поступил так, как считал оптимальным.

– И как же?

– Я тебе сказал: использовать как рычаг. Добиваться того, что нам нужно. Чтобы лучше делать нашу работу.

– И тебе приходилось?

– Что именно?

– Использовать это как рычаг?

Он посмотрел на телефон.

– Следующий левый поворот, – сказал он. – Это Мэйн-стрит, библиотека дальше.

Широколиственные рощи и распаханные поля сменились бейсбольным стадионом и окружающим его муниципальным парком. Появились кирпичные дома в ряд – видимо, центр города. Притормозив у перекрестка, я остановился пропустить парочку молодых матерей в пальто и пижамных штанах, толкающих перед собой коляски через переход.

– Том знал, – ответил наконец отец. – Он знал, что я знаю, и это был рычаг. Я добивался для врачей и сестер того, чего без этого не добился бы. Я что-то делал для пациентов.

– Здесь налево?

– Да, налево. Вот почему он никогда не мог установить со мной хороших отношений. Не то чтобы я хотел с ним налаживать отношения – нет. И не хочу. Но есть тонкая черта, отделяющая вот такое вот от увольнения…

И он замолчал, прервав мысль на середине.

– Что случилось? – спросил я.

– Да нет, ничего.

– В чем дело?

– Я видел, что ты все время записываешь.

– Да? Пап, я вообще-то писатель.

– Знаешь, в следующий раз, когда пойдешь в туалет, может, стоит тебе свои заметки брать с собой.

– Я оставил их на столе во время обеда?

– Ты все записываешь, да?

– Ты смотрел в мой блокнот?

– Все вообще, деталь за деталью. Как тебе не надоедает?

– Это моя работа. Я должен записывать все подробности – на случай, если потом понадобится. Это действительно требует труда.

– Ну, я только надеюсь, что ты будешь справедлив. Не выставишь меня полным кретином.

Я не помнил, чтобы он раньше выражал тревогу насчет того, что я о нем напишу. А сейчас он уже говорит об этом второй раз за эти дни.

– Если я буду писать об этом случае…

– Будешь.

– Если буду, то я буду писать не о тебе. Но о враче, таком как ты…

– И все будут думать, что это я и есть.

– … и который точно не кретин.

Я засмеялся. Он – нет.

– Окей, сюда, налево. Желтое здание.

Он показал на приземистое квадратное строение горчичного цвета, на дверях которого висела табличка, сообщающая о его назначении: «Публичная библиотека».

– Парковки не вижу, – сказал я.

– За зданием, наверное. Заезжай к этому «Квик марту», – сказал он, показывая магазин при заправке рядом с библиотекой. – Я зайду и куплю кое-что.

Я притормозил, просигналил, потом свернул к парковке. Если я не особенно задумался насчет угла, под которым паркуюсь, то лишь потому, что для этого не было никаких причин.

Отец толкнул дверь.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Я пойду с тобой, в туалет зайду.

За стойкой внутри сидела такая же приземистая, крепкая молодая женщина и всматривалась в телефон. Запахи были резкие, отталкивающие: пережаренный кофе, едкие моющие средства, высохшие сосиски, медленно вращающиеся на гриле. Отец двинулся в сторону холодильников, где было выставлено пиво. Я пробрался по узким проходам вглубь здания к туалету. Выйдя, я увидел, что отец исследует полку с картофельными чипсами, держа под мышкой упаковку пива из шести банок. В магазине находился еще один человек, узкий, подтянутый, с шапкой густых светлых волос, подстриженных очень коротко. Он стоял возле стойки с прессой у кассы, держа в руке журнал, но не читал его: смотрел на отца и на меня. Я слышал, что он что-то говорит, но непонятно было, к кому он обращается. «Верховенство закона, блин. Законы не зря существуют», – кажется, говорил он.

– Тебе взять чипсов или чего-нибудь? – любезно спросил меня отец.

– Не надо, у меня в машине еще вода есть.

Он кивнул и направился к кассе.

Пока мы подходили, блондин стоял неподвижно, глядя на нас в упор. Отец выложил свои покупки перед кассиршей.

– Это все? – спросила она равнодушно.

– Это все, – ответил отец.

– А знаете, что правила не зря придумали? – в упор спросил блондин, явно адресуясь к нам.

Отец посмотрел на него, недоумевая.

– Прошу прощения. Вы здесь стояли?

– Прошу прощения, вы здесь стояли? – передразнил незнакомец.

Я увидел, как отец ощетинился.

– Какие-то проблемы, сэр?

– Пап…

– Вот даже не знаю, сэр. Какие-то проблемы? – осклабился в ответ этот человек.

Между мелкими зубами у него торчала жвачка. Назвать полоску волос над его губой усами язык бы не повернулся.

– Нам никаких неприятностей не нужно, – сказал я, выступая вперед, чтобы заплатить. Бросив на прилавок двадцатку, я показал рукой, что сдачи не надо. Блондин захихикал вслух:

– Неприятностей не нужно, да? А позвольте спросить: это ваша машина там стоит?

Кассирша вмешалась усталым голосом:

– Чак, эти люди просто зашли кое-что купить. Может, ты не будешь возникать?

– Не буду, когда они, блин, научатся ездить в этой стране!

– В какой это стране? – огрызнулся отец. – Какая это страна – эта?

– Пап, пойдем, – сказал я, беря одной рукой пиво с прилавка, другой – отца за локоть.

– Такая, блядь, страна, понял, макака? Тут тебе не зоопарк, у нас есть правила. И закон, мать его. Научись, блядь, парковать свою машину в Соединенных Штатах Америки.

– Макака?! Макака?! – продолжал кричать отец, когда я дернул его к двери и вытащил наружу.

Там я увидел свое нарушение. Небрежная парковка, и нос нашей машины заехал на соседнее место. Через еще два места стоял, бурча мотором, «форд-пикап», на переднем сиденье никого. На решетке радиатора установлен треснувший череп оленя, из него неровно торчат костистые рога. У нас за спиной из двери вышел Чак – как раз вовремя, чтобы услышать, как я прошу отца сесть в машину.

– Вот-вот, давай, «папа». Садись в машину. Макака сказала – макака сделала.

Отец обернулся к нему и заорал из всех сил:

– Заткнись!!!

– Папа, не надо. Перестань. Садись.

Я подтолкнул его на пассажирское сиденье, чувствуя, как разгоняется кровь.

– Уже сил нет ждать, пока наконец стену построят от вас, обезьян ебучих.

– Это вы обезьяны ебучие! – крикнул отец. Как всегда, самые естественные американские ругательства в его устах звучали совершенно ненатурально. – Тупицы! Сами работать не хотят и другим не дают!

– Ты бы, бл… бл… блядь, говорить научись по-а-а-а-нгли-и-ийски.

– Мы-то умеем, – бросил я ему в ответ.

– Ух ты, обезьяний малыш тоже слова знает.

– Да пошел ты…, – добавил я и захлопнул водительскую дверцу.

Рефлекторно глянув, чтобы видеть его реакцию, я заметил то, чего не видел раньше: ремень, спускающийся