Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

меня в тот же день позднее поискать ее изображение в сети. Я нашел фотографию – она стоит рядом с учениками на одном из своих уроков музыки. Лицо скорее круглое, чем овальное, обрамленное двумя волнами разделенных пробором волос до плеч, нос большой, римский, чуть закругленная переносица разделяет необычно широко расставленные глаза. Я нашел и фотографию на ее надгробье, где в граните были вырезаны не только имя и даты, но и картинка: рогатый самец-олень возвышается над лениво пасущейся оленихой.

3.

Дело «Лэнгфорд против “Релайант”» слушалось в следующий понедельник в суде округа Ла-Кросс под председательством судьи Элизы Дариус. Выбор присяжных и вступительные речи я пропустил из-за своего спектакля в Чикаго. Премьера прошла отлично. Был Бенджи с женой. «Очень тонкая штука, – сказал он мне, уходя. – Хотя я так и не понял, что ты хотел, чтобы я думал об этом парне». Рецензии на следующий день были столь же амбивалентны. Захватывающе, но испорчено злоупотреблением стереотипами – примерно так я бы охарактеризовал общее впечатление критиков. Какие именно стереотипы имелись в виду, никто особо ясно не сформулировал. Критикам хотелось персонажа-мусульманина, которого приводят к доблестным делам безупречные мотивы, им не надо было, чтобы измученный, мелочно-мстительный антигерой столько торчал в центре сцены в этот вечер. В нашу эпоху, все более и более лишенную политических тонкостей, мусульмане – всего лишь малая посылка социального силлогизма, который сформировал принадлежащую нашей американской нации гневную теорию угнетенных: ты либо на стороне жертвы, либо ты против нее. Мусульмане – жертвы. Следовательно, ты можешь быть либо за мусульманку, либо против. И наплевать что ты сам мусульманин. Искусство, как и все остальное, тонуло в приливной волне вездесущей злобы. Подлинность стала измеряться в децибелах. Любое высказывание, любой выразительный жест читались как присяга на верность какому-то четко обозначенному кредо. Политика представительства доминировала, ее все больше ошибочно принимали за поэзию нарративного толка. Одна обозревательница заметила, что оставила даже ту малую надежду, что когда-то лелеяла, будто я смогу когда-нибудь уйти от этого «постоянного парада гран-гиньольных карикатур на мусульман, вопящих, неистовствующих, отвергающих то, что обещает Америка». У нее, писала рецензентка, есть друзья мусульмане, и они любят эту страну не меньше, чем она сама. Мне никогда не приходило в голову, что джингоизм – пусть и в самом тонком своем проявлении – входил в мои должностные обязанности.

Во вторник мой пригородный рейс из Чикаго в Ла-Кросс опоздал, и я приехал только в одиннадцать вечера. Регистрируясь, я услышал голос отца из бара отеля. Заглянув туда по дороге в свой номер, я увидел, что он навалился на стойку и смотрит, как бармен наливает ему двойной «бушмиллз». Чистый. Отец обернулся, увидел меня и просиял.

– А это мой сын! – объявил он, слез с табуретки и, шатаясь, двинулся заключить меня в объятия. От него разило виски. – Мой чудесный, прекрасный сын! – звенел он заплетающимся языком, представляя меня бармену – коренастому бородачу где-то лет под тридцать. – Знаменитый он теперь. Куда знаменитее своего отца.

– Пап…

– Отцеубийца. Так это называется? Это ты, бета. Ты меня убил.

Я сделал вид, будто все это игнорирую.

– Простите, сэр, – сказал я. – Ему сейчас очень тяжело…

Бармен покачал головой; видно было, что все это его не волнует ни в малейшей степени.

– Мне ваш па все уши прожужжал о вашем успехе. Работает теперь с голливудскими звездами, сказал. Это, должно быть, классно.

– Ну, на самом деле, я не работаю в Голливуде, хотя…

Внезапная гневная гримаса отца смотрелась клоунской.

– Нет, работаешь! – заорал он. – Работаешь ты в Голливуде! Свое телешоу пишешь. Зачем ты ему врешь?

Надо было плеснуть в него холодной водой:

– Пап, я там работал, а потом меня уволили. Ты этот момент забыл?[34]

У него лицо опало, улыбка исчезла, и на измученном лице вдруг отразилось тяжелое настроение, которое, как я понимал, и прикрывала эта беспечность.

Опустошенный, он отошел к своей табуретке.

Я подписал его счет и увел отца в холл к лифтам, провел к себе в номер, налил чашку воды и заставил его ее выпить перед тем, как идти в туалет. Когда я вышел, он смотрел «Си-Эн-Эн». Накануне было тридцатилетие того дня, когда Сенат не утвердил Борка верховным судьей, и канал все еще крутил свою передачу о наследии этого человека.

– Не хочу я слушать эту всю чушь, – сказал отец, направляя пульт, чтобы переключить канал.

– Нет, пап, оставь. Хочу это посмотреть.

– Древняя история, – сказал он.

Я сел на кровать и стал смотреть, удивляясь, что в передаче ни разу не было упомянуто то, что, как я теперь понимаю, стало истинным воздействием на Америку этого человека – Робеспьера потребительского антимонопольного движения. Отец налил себе еще стаканчик виски из мини-бара и сел обратно на кровать. Когда эпизод кончился, он отключил звук на рекламу и начал сбивчиво пересказывать мне унижения того дня: откровенная ложь в начальном заявлении истца, коллеги-врачи, даже не соизволившие позвонить, оскорбительное сообщение в голосовой почте от кого-то, кого он назвал «Квеакер Оутс». С ним обращаются просто как с уголовником, жаловался он, а единственное, чего он хотел, так это помочь той девушке. «Я бы поступил так же, будь она моей собственной дочерью», повторял он как рефрен, уже засыпая.

На следующее утро: вода, яйца всмятку с доставкой в номер, таблетки от головной боли. Я провел его по коридору к нему в номер и подождал, пока он примет душ. Он ворчал и жаловался, пока я облачал его в синюю рубашку и черный костюм. Такую одежду выбрала Ханна, его главный адвокат. Черное – для всех ее подзащитных врачей, сказал мне отец, вопреки опытом проверенному правилу судебного зала. Черное есть признак статуса и авторитета и вызывает у присяжных отчуждение, но в случае врачебных ошибок авторитет и есть именно то, что стремится подорвать команда истца, так что черное в данном случае лучший выбор. Это театральное действо, и костюм должен соответствовать роли, говорила Ханна. Отец дал мне галстук, который она с собой привезла, – с простым темно-синим узором.

– Она хороший юрист и хороший человек. Я ей сказал, что ты приезжаешь, она хочет сегодня с нами поужинать. Если ты можешь.

– Конечно, могу.

Он рассеянно кивнул. Я видел, что он чувствует себя беззащитным.

– Не слишком туго, – сказал он тихо, когда я сдвинул узел к его выпирающему кадыку. И я заметил, что у него губа начинает дрожать.

– Пап, – сказал я и попытался его обнять, но он мне не дал.

До суда было десять минут пешком. Когда мы туда дошли, отец сумел как-то справиться со своим беззащитным состоянием, хотя Ханна, увидев нас на третьем этаже возле дверей в зал суда, на это не купилась. Это была энергичная женщина с умными глазами, которые сейчас безжалостно осматривали отца. Он нас представил, она тепло пожала мне руку. Отец побрел в туалет, и когда он скрылся из виду, Ханна сбросила свою оптимистичную маску.

– Ужасно выглядит, – сказала она прямо. – Вчера вечером пил?

Я кивнул:

– Когда приехал, нашел его в баре. Около полуночи. Он, судя по всему, сидел там довольно давно.

– Да твою ж мать, – сказала она, закусив нижнюю губу.

Я почувствовал необходимость как-то за него оправдаться.

– Так стало только после маминой смерти.

– Я занимаюсь своей работой уже двадцать пять лет, и я вам так скажу: надо немедленно прекратить. Когда закончим, может