Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Но…

– Иногда я думаю, что ты мог бы быть немного счастливее.

– У меня все хорошо.

– Я имею в виду, ты и мама.

– О чем ты? Мы были вполне счастливы. Ты же не все про нас знаешь.

– Я же просто говорю.

– Что? Что именно ты говоришь?

– Па, ну ты же спросил, вот я и говорю…

– Говоришь – что? Что я не был счастлив? А кто вообще счастлив?

– Отчего ты злишься?

– Я не злюсь.

– Голос сердитый.

– Нет, я не злюсь.

– Я только говорю, что ты, быть может, мог позволить себе быть счастливее. Тогда, быть может, у вас с мамой получилось бы… получать друг от друга больше радости. И это, может быть, было бы хорошо. Вот только это я и говорил.

– Мистер Мозгоправ, – бросил он саркастически, вставая с места.

Он пошел в ванную и включил душ. Потом он снова появился в дверях, что-то сказал, но я не расслышал за шумом воды.

– Пап, я тебя не слышу.

Он закрыл за своей спиной дверь и повторил:

– Не знаю, дошло ли это до тебя, но у тебя есть земля в Пакистане.

– Окей…

– Просто говорю. Чтобы ты знал. После разделения с Индией моему деду дали сто акров.

– Знаю, в Джелуме.

– Да нет, там дом семьи. И два акра, не больше, – отмахнулся он. – А я тебе про сто в Бахавалпуре. Красивые места, манговые рощи.

– Окей.

– Эту сотню поделили после его смерти между тремя сыновьями. Один из них был твоим дедом. Когда умер он, мне досталось шестнадцать акров, а моим сестрам – другие шестнадцать.

– Зачем ты мне это все рассказываешь?

– Твоя земля в Пакистане тебя не интересует?

– Это не моя земля.

– Пока нет.

– Ты меня начинаешь пугать.

– Чем?

– Земля на родине? Хороший ли ты отец? Есть что-то, чего ты мне не говоришь?

– Я говорю тебе о твоей земле в Бахавалпуре.

– Шестнадцать акров, манговые рощи. Я понял.

Он хмыкнул в ответ, еще чуть постоял возле двери, держа руку на дверной ручке.

– Есть еще что-то? – спросил я.

Он покачал головой и скрылся в ванной.

5.

Отец весь остаток недели вел себя идеально, и его процесс, кажется, решил взять с него пример. В четверг на свидетельской трибуне побывали три специалиста. Двое поддержали медицинскую логику, лежавшую в основе его указаний Кристине и ее матери, и один пытался, но не смог эту логику опровергнуть. Я чувствовал разочарование присяжных от этого поворота событий, когда они слышали свидетельства, явно противоречащие тому предубеждению, которое у них уже сформировалось против отца. Утром в пятницу, как и предсказала Ханна, Чип Слотер объявил суду, что планирует вызвать только одного свидетеля – потому что дневная пятничная молитва в местной мечети назначена сразу после двенадцати, и Слотер не хочет, чтобы из-за него ответчик пропустил свое «мусульманское богослужение». Это заявление вызвало вихрь протестов и озабоченности, в результате чего оба советника были вызваны в камеру судьи на закрытое совещание. Но когда они вернулись, единственным следствием совещания было краткое заявление судьи о том, что религиозные взгляды ответчика к делу не относятся, – и даже эта поправка, похоже, послужила целям Слотера.

И оба эти дня в зал суда входил и выходил мужчина с крупным румяным лицом и свисающими до подбородка прядями серо-стальных волос. Это был Том Пауэлл. Мне он не напоминал Квакера с коробки, скорее какой-то опустившийся талисман Филадельфийского Конвента – что, в общем, совпадает с впечатлением отца насчет «дьявольского близнеца». В болезненном свете зала суда его широкое костистое лицо казалось изрытым сиреневыми пятнами. Отец мне потом объяснил, что Пауэлл весьма встревожился, узнав о показаниях Коринны Холландер. Он приехал из Мэдисона оценить, не лучше ли будет дернуть стоп-кран и договориться, даже на этом этапе – хотя цифра будет очень болезненной, – чем рисковать проигрышем еще одного дела по врачебной ошибке. Насколько я мог понять по его манере – и утвердительным, ободряющим взглядам, которыми он обменивался в ходе заседания с Ханной, – он определенно решил, что хочет продолжать борьбу.

Когда на пятничном заседании был объявлен перерыв, ни отец, ни я не воспользовались случаем вознести наши мусульманские молитвы. После ланча, когда мы выписывались из отеля у стойки портье, отец спросил, не заплачу ли я за его номер. Он на месяц запоздал со своими платежами по карте «Американ Экспресс», объяснил он, и не хочет рисковать, что плата будет отклонена. Мне в голову не пришло беспокоиться. Я просто сказал, что заплачу, и что все нормально.

Дорога обратно в Элм-Брук повела нас через Воневок и Спринг-Грин – городки с библиотеками, которые я хотел по дороге посетить. Республиканцы в Мэдисоне – когда они владели обеими палатами и резиденцией губернатора – более десяти лет постоянно атаковали интеллектуальную инфраструктуру штата: финансирование школ сокращалось, факультеты истории, философии, литературы, музыки и социологии закрывались, библиотекам год от года выделялось все меньше денег на все меньшее число книг и программ. Вот этот наносимый библиотекам вред я воспринимал как личное, и потому был решительно настроен что-нибудь по этому поводу сделать, сколь угодно скромное. Не уверен, что уместно было бы тут рассказывать, как именно я пришел к идее посещать в моих разъездах сельские библиотеки и раздавать деньги. Достаточно будет сказать, что я начал это делать через несколько месяцев после того, как Риаз сделал меня богатым. Пятьсот долларов означали, что библиотека не будет вынуждена отказываться от покупки лучших новых романов, выходящих после июля, а всего тысяча сможет еще год продержать на плаву книжный клуб. Я почти ничего не знал о населении городов, которые посещал: обычно я приезжал выступить перед студентами колледжа или поддержать небольшую постановку одной из моих пьес. Но городки Воневок и Спринг-Грин – это было дело другое. Первый из них – родина писателя Дэвида Роудса, автора лучшей, по-моему, художественной прозы о сельской Америке со времен Шервуда Андерсона. Во втором же я был уже с полдесятка раз. Спринг-Грин, как ни странно, – место, где находится один из лучших театров под открытым небом. Как ни крошечны эти городки – с населением в 816 и 1637 человек соответственно – каждый из них непропорционально много сделал для культурной жизни моего родного штата.

До Воневока было чуть больше часа – сперва по федеральному шоссе, потом по дороге местного значения, пробитой через сердце Дрифтлесс-Эреа[36] – пересеченной богатой ручьями местности, прозванной так за то, что она избежала выглаживающего дрейфа ледников в последнем ледниковом периоде. Отец захотел, чтобы вел я, а он будет следить за навигатором. Он держал в руке телефон, который вел нас вдоль узкой волнистой дороги, мимо полей сои, люцерны, кукурузы, вспаханного пара. Коровы бродили по размеченным пастбищам, где как на пейзажах ранних голландцев бежал быстрый ручей или стоял узловатый массивный ствол, сторожа акры за акрами пустого холмистого пространства. Казалось, земля нарочно так вылеплена, и утесы и гряды открывали вид на небо – большое, синее, полное живых, меняющихся облаков. В этом было величие, и даже бесконечный ряд облезлых амбаров и заброшенных домов (все, как говорила Ханна за ужином) оно наполняло каким-то естественным достоинством.

Отец мало обращал внимания на пейзажи. Его темой почти всю поездку были «Релайант» и Том Пауэлл, и когда мы свернули на крутую грунтовку, которая, по обещанию навигатора, экономила нам десять минут, –