Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Криистиина, – булькнул он.

Я стал снимать с него носки, он от меня отвернулся, бормоча в подушки. И вскоре опять стал похрапывать.

* * *

Кто такая Кристина и при чем тут допущение, что она могла бы быть его дочерью, я понял лишь утром, когда он рассказал мне об этом случае. Упоминание дочери смутило меня лишь потому, что я знал: дочь у него есть, моя единокровная сестра, о существовании которой я узнал два года назад в эпизоде одновременно абсурдном и невероятном, который уж точно заслуживает собственного подробного анализа. И все же, хотя я явно не проявляю ни стыда, ни раскаяния, делая из своих любимых – и себя самого – посмешище для публики после написания этой книги, я решил мою единокровную сестру Мелиссу (имя вымышлено) в это не впутывать (или почти не впутывать). Она молода, у нее толком не было отца (с нашим общим папой они не разговаривали несколько лет). Она все еще пытается найти себя и свой путь, и эта головная боль ей точно не нужна. Да, и внесу ясность в один вопрос перед тем, как приведу это кратчайшее из односторонних изложений:

Мы. Друг с другом. Не спали.

Это было в феврале 2016-го. Я оказался в самой глубине кабинки с алой обивкой на главном этаже какого-то стрип-клуба в Манхэттене. Трамп только что выиграл праймериз в Нью-Гэмпшире. Мы сидели с группой молодых мужей и холостяков, собравшихся на мальчишник нашего друга Ашрафа, актера и комедианта, игравшего главные роли в двух моих пьесах. Ашраф и другие гости разошлись по отдельным кабинетам ради шампанского и приватного танца (а вероятно, и чего-то большего). Едва одетая фигуристая молодая женщина обнаружила, что я сижу в обществе только своего стакана. Кожа у нее была не так темна, как у меня, в носу блестел гвоздик, а глаза были тонко подведены карандашом. Назвалась она именем Нур. Я не стал покупать у нее танец, но она все равно устроилась рядом со мной. Мне она показалась живой и резкой, не по годам зрелой (она сказала, что ей двадцать четыре) Мой интерес к ее выбору арабского сценического псевдонима навел ее на тему о сексуальных фетишах. Нур мне рассказала историю о своей подруге – тоже наполовину мусульманке, – которая занималась проституцией, помещая свои рекламные портреты в закрывающем лицо никабе на эротических сайтах. Мне показалось удивительным, даже анекдотичным, что у ветеранов войн США существует спрос на отыгрывание сексуальных фантазий с проститутками-мусульманками. Почти все они, говорила Нур, хотели трахать ее подругу в чадре. Я понял, к чему она клонит, и дал ей свою визитку. Через три дня она мне позвонила, и мы встретились в корейском ресторане в Мидтауне. Я сидел напротив нее и записывал примерно час, а она переключалась между своими историями о работе в индустрии секса и би-бим-бопом без говядины. Потом мы виделись еще два раза до того вечера, когда я оказался у нее в гостиной в Вудсайде и увидел на книжной полке рядом с ванной фотографию моего отца.

Остальное предоставляю вашему воображению.

В тот же вечер я пристал к отцу с разговором, который потряс его и кончился тем, что он бросил трубку. На следующий день он позвонил, шмыгая носом, смирный, покаянный, каким я никогда еще его не слышал. Он всегда собирался мне когда-нибудь сказать, говорил он, и сейчас он рад, что я наконец узнал. Он старался, объяснял он, поступать как можно лучше в сложившейся ситуации. Он любил жену, он любил любовницу, он любил обоих своих детей. Он был слишком слаб, чтобы сделать выбор, и мать Мелиссы, благослови господь ее сердце, никогда от него этого не требовала. Он всегда предполагал, что моя мать что-то подозревала, но – благослови господь ее сердце, – никогда не спрашивала. Слыша, как он выжимает из меня сочувствие, я ужасно разозлился, но сдержал эту злость. Я ему рассказал, что Мелисса зарабатывает стриптизом, что оказалось для него неожиданностью. Ей нужны деньги, чтобы продолжать учебу, сказал я. Он обещал послать ей, что может. Я, в конце концов, дал ей больше. В то же лето она вернулась в городской колледж учиться на стенографистку. И почти выучилась, и, да, все еще работает в стрип-клубе несколько вечеров в неделю. Даже если бы ей не были так нужны деньги, говорит она, она бы все равно не бросила, слишком привыкла к тому, что она называет «определенный градус внимания», которого ей нигде больше не получить.

* * *

Наутро после отцовской тюремной эскапады я обнаружил его на кухне. Он сидел за кухонным столом и изучал спортивную газету, опустив треснутые очки для чтения на кончик носа.

– Тебе чай сделать? – спросил он низким баритоном, отпивая из чашки. – Только предупреждаю: сахара нет.

– Ничего страшного, я кофе сварю.

– Кофе тоже кончился.

Я подошел к шкафу, вытащил стакан, налил в него воды из-под крана и сел напротив отца.

– Что вчера было? – спросил я.

Он пожал плечами, не отрываясь от газеты.

– Получил плохую весть, надо было как-то снять остроту. Ну, и увлекся несколько.

– Кажется, что ты это делаешь все чаще и чаще…

– Я совершеннолетний, – огрызнулся он. – И если я хочу выпить, то выпиваю.

Он перевернул страницу и сделал вид, что читает.

– Так что за плохие вести?

Он теперь поднял глаза от газеты, но не на меня. Сквозь раздвинутые двери кухни была видна парочка оленей, бредущая вдоль опушки на заднем краю двора. Один из них остановился, опустив к траве черный нос, другой вроде бы отвлекся на что-то в лесу. И вот тогда появился третий олень: самец с внушительными ветвистыми рогами.

– Как крысы, – сказал отец, отвлекаясь на них. – Никак от них не избавиться. В этом году залезли в сад и сожрали все под корень. Я даже посадил весь этот ревень, чтобы они сюда не лезли. И что мне теперь с этим ревенем делать?

– Можно пирог.

– Что?

– Пирог с ревенем, нет?

Он смотрел на меня, совершенно сбитый с толку:

– Это еще тут при чем?

– Прости, сдуру. Так что за плохая новость?

– На меня подали в суд. За врачебную ошибку.

– Кто?

Он отмахнулся от моей заботы, снял с носа очки.

– Да ничего нового. Это все тянется с четырнадцатого года. Адвокаты мне все говорили, что это дело закончится соглашением. Вчера был крайний срок. Соглашения нет, и теперь нам в суд идти на следующей неделе.

– И кто же подал на тебя иск?

– Родственники пациентки. Она была молодая, но она кормила семью. Ее муж инвалид, ранен в Афганистане, кажется. – Он снова замолчал. – Наука на моей стороне. Я это уже знаю, но мне все равно все об этом говорят.

– Так почему же юристы хотели соглашения?

– Судебные издержки, пресса, прочая головная боль. – Он сделал паузу и добавил: – Компания за последние два года проиграла два дела по врачебной ошибке. Руководство боялось сейчас проиграть третье.

– Но наука на твоей стороне? – спросил я.

Он кивнул и стал мне рассказывать историю Кристины. Когда он о ней говорил, что-то мелькнуло у него в глазах, живое и печальное. Описал он ее скупо – миловидная молодая женщина, два месяца беременности первым ребенком, напомнила ему, сказал он, некоторых девушек, с которыми я вместе рос в этих краях, – но эмоции, слышные в его голосе, когда он о ней говорил, подтолкнули