Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Из числа социальных напряжений самым опасным был хронический антагонизм между городом и деревней. Горожанин считал, что крестьянин им злостно помыкает, однако тот, несомненно, вынес на своих плечах революцию. С другой стороны, мужик считал, что горожане обдирают его как липку. У обеих сторон имелись основания для подобных настроений. Городские работники зарабатывали намного меньше, чем до революции; в стране насчитывалось два миллиона безработных, почти столько же, сколько было занято в крупной промышленности. Рабочие сравнивали собственную нужду с изобилием продовольствия в деревне. Крестьяне возмущались тем, что за промтовары им приходится платить вдвое больше, чем в 1914 году, в то время как цена на их собственную продукцию почти не поднялась. Каждый из двух этих классов считал, что второй его эксплуатирует. На самом деле «эксплуататором» для тех и для других служила бедность страны.

При этом ни в городе, ни в деревне не наблюдалось единства интересов. Их раздирали собственные противоречия. Городской рабочий знал, что нэпман, перекупщик и бюрократ отнимают у него плоды его труда. Он платил огромную цену за продовольствие, которое крестьянин продавал по дешевке, — девяносто процентов объема розничной торговли контролировали перекупщики, наживаясь на разнице цен. На заводе рабочий противостоял директору, который управлял предприятием от имени государства-нанимателя, лишал рабочего его доли заводской выручки, урезал зарплату и требовал работать больше и упорнее68. На стороне директора стояли профсоюзный чиновник и секретарь партячейки, которые все реже и реже переходили на сторону рабочего и нередко выступали посредниками в трудовых спорах. Государство-наниматель в реальности почти не имело возможности удовлетворить требования рабочих. Национальный доход был маленьким, производительность — низкой, а потребность в капитальных инвестициях — отчаянной. Когда директор, партийный секретарь и профсоюзный чиновник требовали от рабочего повысить производительность, тот ругал новых «боссов», но не осмеливался настаивать на своих претензиях или бросать работу. За воротами завода скопились длинные очереди людей, стремящихся получить работу. Снова, как и при капитализме, существование «резервной армии безработных» способствовало снижению расценок и ухудшению условий труда.

Раскол среди крестьянства был менее заметен, но не менее реален. Переворот на селе и нэп сказались на крестьянах по-разному. Средний слой крестьянства усилился. Число середняков — держателей мелких наделов, которые кормились за счет своей земли без необходимости наниматься к богатым односельчанам, но сами не использовали наемного труда, — резко возросло. К этой категории принадлежало 30—40 процентов крестьянства. Десять или двадцать процентов составляли кулаки, использовавшие наемный труд, расширявшие свое хозяйство и торгующие с городом. Оставшуюся половину составляли бедняки, урвавшие себе несколько акров из бывших помещичьих земель, но обычно не имеющие во владении ни лошади, ни сельхозорудий. Они брали лошадь и орудия в аренду у кулака, у которого также покупали семена и продовольствие и занимали деньги. Чтобы выплатить долг, бедняк работал на поле у кулака или отдавал ему часть своего крохотного надела.

Реалии сельской жизни на каждом шагу вступали в противоречие с большевистской политикой. Ленинское правительство провозгласило национализацию земли и экспроприацию помещичьих хозяйств. В теории и по закону крестьяне пользовались землей, но не владели ею. Им было запрещено продавать ее и брать в аренду. Таким образом большевики надеялись пресечь неравенство и предотвратить развитие сельского капитализма. Жизнь медленно, но уверенно преодолевала эти барьеры. Земля переходила из рук в руки в ходе бесчисленных сделок, которые никакое начальство не могло проследить; развивались капиталистические отношения: богатые богатели, а бедные беднели. Правда, это была лишь рудиментарная и чрезвычайно грубая форма сельского капитализма: по стандартам любого развитого буржуазного общества даже русский кулак был бедным фермером. Но такие стандарты не имели никакого значения. То, что новое расслоение крестьянства происходило на исключительно низком экономическом уровне, отнюдь не смягчало его последствий, а только обостряло их. Человек, владевший несколькими лошадьми и плугами, запасом зерна и небольшой наличностью, обладал куда более явной властью над своими односельчанами, чем владелец намного более крупного капитала в богатом буржуазном обществе. Через десять лет после революции заработки безземельных батраков (не следует путать их с бедняками) были почти на 40 процентов ниже, чем платили им помещики. Их рабочий день сильно удлинился, а условия труда были немногим лучше, чем у рабов. Прежний помещик нанимал много батраков, а кулак — лишь нескольких; вследствие этого работники не могли организоваться против него и защищать свои права так же эффективно, как при помещиках. А бедняки порой эксплуатировались гораздо сильнее и были намного более беспомощными, чем батраки.

В таких отношениях содержались зародыши жестокого социального конфликта; но этот конфликт не мог развиваться и найти выражение. Как сельская беднота ни возмущалась жадностью кулака, она полностью от него зависела и почти не имела возможности подняться против него. Как правило, покорную сельскую общину возглавлял богатый крестьянин, перенаправляя ее возмущение с собственной особы на город, рабочих, партийных агитаторов и комиссаров.

На фоне всех этих напряжений в городе, селе и между ними происходили трения между множеством национальностей Советского Союза. Мы видели, как эти трения проявлялись при переходе от военного коммунизма к нэпу, когда их главным виновником Ленин называл «держиморду» — проклятого российского бюрократа. Но с годами ситуация только ухудшалась. Усиливавшаяся централизация власти автоматически ставила русских на более высокую ступень, чем украинцев, белорусов, грузин, не говоря о более отсталых народностях и племенах советской Азии. Исходящий из Москвы великорусский шовинизм провоцировал и обострял националистические течения в окраинных республиках. Кулаки и нэпманы являлись инстинктивными националистами. Собственно в России они были великорусскими шовинистами, в других республиках — антирусскими националистами. Интеллигенция отличалась крайней восприимчивостью к преобладающим настроениям. Среди промышленных рабочих интернациональные чувства шли на убыль. Рабочий класс восстанавливался и рос в численности, вбирая в себя свежие элементы из деревни, а те принесли с собой на заводы все политические склонности крестьянства — недоверие ко всему иностранному и сильную региональную солидарность.

Напряжения то и дело давали о себе знать. Осенью 1924 года Грузию захлестнуло крестьянское восстание, потопленное в крови. Менее яростные, но более настойчивые признаки ненависти крестьян к правительству проявлялись повсеместно. На выборах в Советы, проходивших в марте 1925 года, во многих сельских районах на голосование не явилось более двух третей электората, и правительству пришлось назначить новые выборы. Спорадически велась агитация за независимые крестьянские Советы. Тут и там энергичные и политически опытные кулаки превращали существующие Советы и даже сельские партячейки в проводников своих интересов и амбиций. В деревнях совершалось множество отдельных террористических актов. Присланных из города партийных агитаторов забивали до смерти. Рабкоров, сообщавших в газеты об эксплуатации батраков, линчевали. Хозяйственные