Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Троцкий не без дурных предчувствий задается вопросом, окажутся ли британские коммунисты на высоте стоящих перед ними задач. Но революционный оптимизм снова ослепляет его, как порой ослеплял и Маркса. «Мы не собираемся предсказывать, каков будет темп этого процесса [британской революции], — пишет Троцкий, — но, во всяком случае, он будет измеряться годами, в крайнем случае — пятилетиями, но никак не десятилетиями»67. Впоследствии Троцкий заявлял, что в решительный момент, в 1926 году, британское коммунистическое движение было погублено сталинскими и бухаринскими тактическими предписаниями и политикой Англорусского комитета. Историк обязан усомниться в том, что эти предписания, даже при всей их неуместности, действительно стали основной причиной долгого бессилия британских коммунистов, которые и тридцать лет спустя влачат существование как секта на обочине британской политики. Однако великий социальный кризис, предсказанный Троцким, действительно был готов разразиться одновременно с забастовкой британских шахтеров, самой продолжительной и самой упорной во всей индустриальной истории; во время всеобщей забастовки Англия оказалась на грани революции.

Книга Троцкого вызвала бурную дискуссию в Великобритании. Ее начал Х.Н. Брэйлсфорд в предисловии к английскому изданию. Признавая исключительные достоинства Троцкого как аналитика и писателя и его знакомство с британской историей и политикой, Брэйлсфорд писал, что Троцкий тем не менее не сумел понять демократической и нонконформистской религиозной традиции британского рабочего движения и «инстинкта подчинения большинству, врезавшегося в сознание британца». Рамзай Макдональд, Джордж Лансбери и прочие объявили взгляды Троцкого заблуждениями иностранца. Напротив, Бертран Рассел считал, что «Троцкий превосходно знаком с политическими особенностями английского рабочего движения»; соглашался он и с тем, что социализм несовместим с церковью и короной. Однако Рассел не представлял себе, чтобы кто-либо, не будучи врагом британского народа, мог призывать его к революции, итогом которой станет американская блокада или даже война, в которой Британия обречена на поражение. Другие авторы возмущались неуважением и презрением Троцкого к Макдональду, хотя лишь несколько лет спустя, когда Макдональд порвал с Лейбористской партией, большинство из этих критиков подключились к яростной травле «предателя».

Троцкий несколько раз отвечал своим критикам. В ответе Расселу он отрицал какое-либо намерение подстрекать британских рабочих к революции в интересах Советской России. Ни в одной стране, писал он, рабочие не предприняли бы никаких шагов в интересах Советского Союза, которые не отвечают их собственным интересам. Однако рационалистический пацифизм Рассела не поколебал его убеждений:

«Революции вообще не делаются по произволу. Если бы можно было рационалистически наметить революционный маршрут, то можно было бы, вероятно, и вовсе избегнуть революции. Но в том-то и дело, что революция является выражением невозможности рационалистическими методами перестроить классовое общество. Логические аргументы, хотя бы и доведенные Ресселем [Расселом] до степени математических формул, бессильны против материальных интересов... Господствующие классы скорее обрекут гибели всю цивилизацию вместе с математикой, чем откажутся от привилегий... Через эти иррациональные факторы нельзя перескочить. Как математика, оперируя с иррациональными величинами, приходит к совершенно реалистическим выводам, так и политика может... привести в разумный порядок общественный строй, лишь ясно учтя иррациональные противоречия общества, чтобы окончательно преодолеть их — не в обход революции, а через ее посредство».

Британские коммунисты сперва встретили книгу Троцкого с восторгом и энтузиазмом — гигант пришел усилить их жалкие ряды. Однако к концу того же года под эгидой Англо-русского комитета они передумали и начали со смущением воспринимать нападки Троцкого на левых профсоюзных вождей. Еще раньше, в ноябре 1925 года, Троцкий уже подвергся на этот счет критике со стороны русско-американского коммуниста М. Ольгина, который совсем недавно был его горячим поклонником. Весной 1926 года Британская компартия направила в русское Политбюро жалобу о «враждебном отношении» к ней Троцкого, и тому пришлось опровергать это обвинение.

В течение этой паузы в борьбе между Троцким и его противниками в рамках большевистской партии произошла крупная перегруппировка людей и идей, а среди ее вождей и рядовых обозначился новый фундаментальный раскол — именно на фоне этого раскола протекала политическая история последующих пятнадцати лет.

Середина 20-х обычно описывается как расцвет нэпа — единственный период между 1917 годом и серединой века, когда советские люди расслабились, вкушали мирное существование и познали вкус благополучия. Однако к этой картине следует относиться критически. Квазиидиллический облик этому периоду придает его резкий контраст с предшествующей и последующей эпохами. Середина 1920-х не видела кровавых боев и восстаний, не знала она и голода, сопоставимого с голодом начала 1920-х и начала 1930-х годов. С течением времени затягивались раны, полученные страной. Шло экономическое возрождение. Крестьяне обрабатывали свою землю и собирали свой хлеб. Колеса промышленности пришли в движение. Восстанавливались взорванные мосты и железные дороги, сгоревшие дома и разбомбленные школы. Были вновь введены в строй затопленные угольные шахты. Снова налаживались связи между городом и деревней. Процветала частная торговля. Покупатели больше не таскали с собой мешки обесценившихся банкнот: рубль, еще не слишком твердый, все же вернул себе мистическую респектабельность денег. На центральных площадях и проспектах городов даже наблюдалась оживленная жизнь.

Но это оживление по большей части было обманчивым. Великая и единая Советская республика, протянувшаяся от польской и прибалтийской границ по всему пространству бывшей империи, по-прежнему тонула в ужасающей нищете и раздиралась социальными напряжениями. В городах жила примерно шестая часть населения; в промышленности было занято менее десятой части советских людей. Восстановление экономики шло мучительно медленно. Шахты и заводы все еще работали менее чем на три четверти довоенной мощности; в стране не выпускалось ни двигателей, ни станков, ни автомобилей, ни химикалий, ни удобрений, ни современной сельскохозяйственной техники. В Советском Союзе не имелось большинства отраслей промышленности, необходимых для современного общества. Процветающая частная торговля — как правило, варварски примитивная и основанная на обмане — скрывала нищету нации подобно кипящей пене.

Правда, в распоряжении крестьян оставался весь урожай с их укрупнившихся наделов, и они впервые за сотни лет могли наесться досыта. Но это было «процветание» на самом дне цивилизации, при отсутствии более возвышенных нужд и потребностей, в темноте и грязи, среди идиотизма деревенской жизни. Примерно треть сельского населения, не имеющая своей земли, была лишена доступа даже к такому благосостоянию. Вследствие того что крестьяне ели больше, чем прежде, горожанам приходилось есть меньше: потребление продовольствия сократилось на треть, а мяса — наполовину по сравнению с царским режимом. Меньшая производительность означала и снижение экспорта: Россия вывозила за границу лишь около четверти того количества зерна, которое экспортировала прежде. Как в старину, большинство населения ходило в обносках и босиком. Кажется, заметный прогресс был достигнут лишь в двух существенных сферах: в гигиене и образовании. Русские потребляли больше мыла и