Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

накопление Советский Союз может провести в одиночку или, возможно, совместно с другими слаборазвитыми странами. Такая перспектива казалась нереальной Троцкому, который не представлял себе, как Советский Союз в одиночку может подняться на индустриальные высоты, покоренные Западом; кроме того, она представляла собой лазейку для интеллектуального примирения с теорией о социализме в отдельно взятой стране. Не мог Троцкий согласиться и с «объективной силой» Преображенского — с логикой первоначального накопления, которая подчинит партийных вождей своей воле и сделает их своими исполнителями, вне зависимости от их мнений и намерений. Такой взгляд, должно быть, казался Троцкому чрезмерно детерминистическим, даже фаталистическим, слишком сильно полагавшимся на автоматическое развитие социализма и слишком слабо — на сознательность, волю и действия борцов-революционеров.

Однако все это были несущественные расхождения, содержавшие лишь зерно политических разногласий. Даже если Троцкий полагал, что Преображенский слишком рьяно отстаивает дело индустриализации, все же за это дело они боролись вместе. Если Троцкий считал, что Преображенский чрезмерно бестактно обращается с крестьянством, сам он не менее критически относился к официальному восхвалению крепкого хозяина. В абстракции выдвинутая в «Новой экономике» теорема могла быть применима к процессу построения социализма в отдельно взятом промышленно неразвитом национальном государстве. Но в политическом плане Преображенский не собирался строить социализм в одной стране. Наконец, при всей его вере в то, что законы накопления возобладают над экономическим консерватизмом партийных вождей, он не полагался исключительно на эти законы, а оставался борцом, призывавшим большевиков исполнить свой долг и не дожидаться, пока их вынудит к этому необходимость. Поэтому Троцкий следил за дискуссией вокруг книги Преображенского с сочувствием, хотя и сдержанно.

Бухарин объявил всю концепцию Преображенского «чудовищной». Особенно сильно он обрушился на эксплуатацию крестьянства. Если большевики будут действовать по плану Преображенского, заявлял Бухарин, они разрушат союз рабочих с крестьянами и продемонстрируют, что пролетариат (или те, кто правит от его имени) превратился в новый эксплуататорский класс, старающийся увековечить свою диктатуру. Государственная промышленность не может и не должна развиваться, «пожирая» частный сектор экономики; напротив, она способна совершить значительный прогресс, лишь опираясь на него. Согласно Преображенскому, крестьянский рынок играет подчиненную роль: как главного потребителя продукции государственной промышленности Преображенский рассматривает саму эту промышленность, непрерывно требующую все новых и новых средств производства. Бухарин же указывал, что в такой стране, как Россия, основой для индустриализации должен служить крестьянский рынок. Темпы развития промышленности в первую очередь должна диктовать потребность села в товарах. По словам Бухарина, его пугали и тревожили «паразитическо-монополистические тенденции» государственной экономики; основной, если не единственный противовес этим тенденциям он видел в свободной экономической активности крестьянства.

Однако здесь Бухарин уперся в ключевую дилемму, так как его аргументация отрицала самую сущность социализма. Где, спрашивал он, если не на крестьянском рынке, государственная промышленность найдет «стимул, который заставляет... двигаться вперед, гарантирует это движение вперед, заменяет частно-хозяйственный стимул прибыли?..»71 Поскольку крестьянская собственность по марксистским представлениям была несовместима с полноценным социализмом, Бухарин, в сущности, ставил под сомнение марксистский социализм, как таковой. Он намекал, что социалистический сектор не найдет внутри себя какой-либо серьезной замены для прибыли как стимула к развитию, поэтому в конечном счете ему придется черпать импульс для собственного прогресса в мотивации прибылью, которая действует в частном секторе72. Бухарин в квазинародническом духе смотрел на крестьянина как на спасителя страны от монополистической хватки государственной экономики. Он настаивал, чтобы крестьянину не только позволили спокойно заниматься своим хозяйством, но и чтобы потребности крестьянства задавали темп продвижения страны к социализму. При таких обстоятельствах прогресс будет медленным, даже очень медленным, но тут ничем не поможешь: «Мы медленной дорогой пойдем себе помаленечку вперед, таща за собой крестьянскую колымагу». Пожалуй, в таком видении российского прогресса было больше от Толстого, чем от Маркса; полной противоположностью звучали слова Преображенского: «Пробежать быстрей переходный период — вопрос жизни и смерти... Мы живем под железной пятой закона первоначального накопления». Две эти программы были абсолютно несовместимы.

Пока два этих теоретика вели спор на более или менее эзотерическом языке, он не привлекал особого внимания за пределами узкого круга. Но поднимаемые вопросы, изложенные в более популярной форме, неизбежно должны были попасть в центр широких политических дискуссий. В первую очередь к этому приложила руку не троцкистская оппозиция, разобщенная и принуждаемая к молчанию. На бухаринский неопопулизм, его «заигрывание» с крепким хозяином и фактическое примирение с промышленной отсталостью России наиболее резко отреагировал Ленинград. Главным образом в рядах парторганизации этого города, возглавляемой Зиновьевым, сложилась группировка «новых левых», противостоявшая «новым правым». Ленинград оставался самым пролетарским из городов СССР. Он обладал самой крепкой марксистской и ленинистской традицией, его рабочие более остро, чем кто-либо, ощущали потребность в смелой индустриальной политике. Машиностроительные заводы и верфи города простаивали из-за нехватки железа и стали. Ленинградцы меньше чем кто-либо были склонны соглашаться, что темпы промышленной реконструкции должны диктовать мужики. Меньше чем кто-либо могли они примириться с перспективой медленного и сонного продвижения вперед, таща за собой огромную и тяжелую крестьянскую колымагу. В старой столице сконцентрировался весь антагонизм городской России к инертному консерватизму России сельской. На партийной организации города, пусть управлявшейся в бюрократическом стиле и давно переставшей представлять интересы рабочих, не могло в какой-то мере не отразиться растущее недовольство. Парторги и агитаторы, вынужденные иметь дело с огромным числом безработных, подпадали под влияние их возмущения и нетерпения. Настроения массы проникали на различные уровни городской партийной иерархии, вынуждая ее выступить против «новых правых». Зиновьев в течение почти всего 1925 года возглавлял атаку на бухаринскую школу. Вся Северная коммуна бурлила. В борьбу отчаянно ринулся комсомол; ленинградская печать открыла огонь.

В то же время в Политбюро обозначился новый раскол. После того как триумвиры одолели Троцкого и изгнали его из Военного наркомата, узы их солидарности резко ослабли. Впоследствии Молотов рассказывал, что разногласия начались в январе 1925 года, когда Каменев предложил, чтобы Сталин занял место Троцкого в Военном наркомате. По словам Молотова, Каменев и Зиновьев надеялись таким путем удалить Сталина из Генерального секретариата. Гораздо раньше, еще в октябре 1923 года, Зиновьев и Каменев обдумывали эту идею и даже зондировали настроения Троцкого. Тот, однако, в тот момент не увидел выгоды в объединении сил с Зиновьевым, которого тогда считал самым непримиримым из своих противников. Сам Сталин относил начало этого конфликта к концу 1924 года, когда Зиновьев требовал исключить Троцкого из партии, а Сталин ответил, что он против «отсечения и пускания крови»73. Когда Троцкий ушел из Военного наркомата, Зиновьев предложил дать ему незначительную должность в руководстве кожевенной промышленностью; Сталин убедил