Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

еще для этого не было. Гитлеровцы считали, что, бросив часть заключенных на изготовление приспособлений, они смогут выпустить первую серию новых машин уже через три месяца, и это в какой-то степени заставит военное счастье снова повернуться лицом к фашистам.

Но заключенные решили нарушить планы вермахта и показать, что воля хефтлингов — пусть они рабы! — кое-что значит. Чертежи приспособлений поступали медленно, делались они, видимо, в спешке, с ошибками. Бывало, даст мастер чертеж: общий размер детали 300 миллиметров, а размеры обеих половин по 200 миллиметров. Ошибка явная. Но мы этих промахов неквалифицированных чертежников не замечали.

Получив двадцать штук заготовок, я старательно, по чертежу, обрезал все детали на длину 300 миллиметров и подходил к мастеру.

— Тут что-то не сходится, герр майстер, — стоя с выпученными глазами, докладывал ему.

— О, эти идиоты русские! Они ни черта не смыслят! Неужели голова не сработала сложить двести и двести?!

На лицо сыпались пощечины, но я на них не обращал внимания: дело было сделано. Мастер, ругаясь, выбрасывал все детали в мусорный ящик и заказывал новые заготовки. Но они приходили не сразу, дней через пять, а нам этого только и надо было. Выпуск сверхскоростных истребителей откладывался на неопределенное время.

Каждый день из нашего лагеря вывозили куда-то заключенных. На «Хейнкеле» решено было оставить только треть рабочих. Увезли Константина Горбунова, затем Леонида Пятых. Подполье редело. Уходили друзья, а мне казалось, что это у меня по частям рвут сердце.

Я тоже был назначен к отъезду, но почему-то меня вычеркнули из списков.

На заводе остановились электропечи для закалки дюраля: все ближе подходит фронт, все меньше электроэнергии отпускается заводу. Станок останавливается за станком, и в цехах можно наблюдать весьма живописные картинки. У сверлильного станка работают трое: один держит деталь, а двое вручную крутят станок. Втроем, конечно, веселее, но дело от этого не движется. Вместо положенной минуты деталь сверлят по получасу.

Вместо трех месяцев, намеченных фашистами, прошло семь, а заказ все еще не был выполнен.

В январе 1945 года меня отправили в «большой» лагерь, оттуда, как бывшего строителя, — в одну из небольших берлинских команд восстанавливать здание банка на набережной реки Шпрее. Это была каторжная работа, и мы едва не перемерли от истощения. В марте нашу маленькую, полуживую команду снова возвратили в «большой» лагерь.

Последние дни 3аксенхаузена

В заключение расскажу о последних днях проклятого Заксенхаузена, в котором мне чудом удалось задержаться и не попасть вместе с тысячами других заключенных на кошмарную «дорогу смерти».

В темную, сырую, промозглую ночь на 21 апреля 1945 года, нас всех подняли и выгнали на аппельплац. Против обычая, на этот раз заставили строиться не по баракам, не по рабочим командам. Мрачные слухи о поголовном уничтожении всего состава лагеря, кажется, начали подтверждаться.

— На смерть, должно быть, поведут, сволочи, чуешь? — с надрывом в голосе сказал мне кто-то из заключенных.

— Как будто бы так… — ответил я. — Ц Недаром норвежцев и датчан вывезли заранее на белых автобусах…

Нам уже было известно, что из-за недостатка охраны комендант лагеря Кайндль разрешил немецким заключенным подавать заявления о зачислении их в эсэсовцы. Но ни один немец с красным винкелем не согласился на это. На призыв коменданта откликнулось несколько десятков заключенных с зелеными винкелями, и вскоре мы увидели новичков-охранников в чистеньких мундирах.

Через несколько часов стоянки в зябкой тишине послышалась команда:

— Францозен, хераустретен![32]

Тронулась колонна французов. Их, построенных по пять сотен, остановили у главных ворот, снабдили хлебом и колбасой и затем медленно вывели за ворота. Таким же образом вывели голландцев, бельгийцев и заключенных других стран. К ним ухитрились присоединиться и несколько русских, опасавшихся встречи с Советской Армией… Так исчез сын русского эмигранта из Югославии, воспитанник «Киевского кадетского корпуса» в Белграде, оказавший немалые услуги фашистам, затем не поладивший с новыми хозяевами, которые и упекли его в Заксенхаузен.

Подпольщики знали, что за воротами лагеря узникам ничего хорошего ожидать не приходится. Заключенные, работавшие на продскладах, в хлебопекарне, на перевозке хлеба, всячески старались затянуть вывод хефтлингов, ссылаясь на нехватку продуктов, которые выдавались узникам на дорогу.

Кончилось утро, прошел день, над лагерем снова повисли сумерки, а мы, голодные и прозябшие, все стояли и стояли в строю. Чем все это кончится, никто не знал.

Находясь в самом хвосте русской колонны, я вдруг услышал, как проходивший мимо эсэсовец в новеньком мундире пробормотал на ломаном русском языке:

— А тля меняй фсе рафно… А тля меняй фсе рафно…

Сразу же мелькнула мысль о «своих» эсэсовцах, еще вчера бывших такими же, как и мы, заключенными: «Ну, этот меня не застрелит!» Быстро нырнул в первый же переулок между бараками. Действительно, обошлось: ни окрика, ни выстрелов не последовало. Пригнувшись, побежал к одному из бараков, где жили мои приятели, заранее решившие во что бы то ни стало не выходить из лагеря. «Застану ли я их?»

За последние месяцы беспрерывные перемещения из команды в команду и высылки в другие лагеря почти целиком разрушили нашу организацию на «Хейнкеле». В главном лагере я знал всего несколько человек, с которыми можно было быть откровенным. Прибежав в барак, я убедился, что друзей моих нет на месте. «Что же делать?» — заколотилось сердце.

Около стены, согнувшись над деревянными ящиками, стояли человек десять русских заключенных и один поляк. Они делали вид, что собираются в последнюю дорогу. Оглянувшись и увидев меня, один из них скомандовал:

— Отставить маскировку!

Люди разогнули спины, их вожак спросил:

— Что там делается, расскажи.

— Выход затянулся, но все же вот-вот поведут и наших… Эх, если бы спрятаться от эсэсовских глаз!

Вожак немного подумал и сказал:

— Всем — в спальню, и на верхние нары! — Он помедлил и добавил: — Расчет, ребята, простой. Ночью никто не пойдет по баракам, как-нибудь до зари перебьемся. А утром — либо пан, либо пропал: зайдут эсэсовцы, — значит, смерть. Жизнь постараемся продать подороже. Если же придут наши, — значит, свобода, глотай воздух полной грудью… Верно я говорю? |

— Верно! Конечно, верно, — дружно поддержали мы его.

Свесив головы с нар, мы наблюдали, как опостылевший аппельплац все пустел и пустел. Наконец в густых сумерках погасли прожекторы, все стихло. На востоке алело зарево пожара. За воротами рокотали моторы, звякало железо: куда-то шли танки.

На верхних нарах, где мы лежали, воцарилась гробовая тишина. Каждый больше, чем когда-нибудь, думал в эти минуты о своей матери, жене, детях, невесте — кто о ком… Затем послышался шепот, люди понемногу разговорились.

Прошел вечер, наступила ночь.