Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

С этих пор я стал выносить заклепки в дальние уголки цеха, где работали другие уборщики. Но вот Павел, улыбаясь, остановил меня:　

— Чего испугался? Давай вали по-старому.　

Я понял, что Павел лишь для проверки попугал меня. Мы вскоре подружились. Павел сильно приуныл, когда на «Хейнкель» привезли рентгеновский аппарат и начали обследование заключенных. Он знал, что всех заподозренных в заболевании туберкулезом безжалостно включали в «черные списки» и отправляли из лагеря на уничтожение.　

Одной из первых жертв обследования стал сам Павел. Вслед за ним я потерял своих молодых друзей из третьего цеха — Володю и Мишу. Их увезли в центральный лагерь; что с ними стало — я так и не узнал: может быть, превратили в пепел на пресловутом «Индустригофе», может быть, вывезли в Берген-Бельзен, где и уничтожили.　

Я уже немало времени состоял в подпольной организации, знал ее руководителей, но мне всегда хотелось знать, велика ли наша сила. Может быть, мы представляем собой жалкую кучку людей? И вот наступил день, когда подпольщики увидели друг друга.　

В конце октября 1943 года ко мне подошел Леонид Пятых и спросил как о чем-то будничном:　

— Хочешь принять участие в концерте вечером седьмого ноября? Наступает двадцать шестая годовщина Октября, надо бы отметить.　

— Ты что, с ума сошел? — испуганно ответил я. — Хочешь, чтобы всех любителей песен повесили?　

— Не бойся! Французы добились разрешения собраться и спеть религиозные песни. У них якобы праздник. Будут только свои— наши и немного иностранных товарищей.　

— Это другое дело. Только петь я не могу — нет голоса, — ответил я.　

— Я на твой тенор и не рассчитываю. Хор уже есть.　

Настало седьмое ноября. С утра я и трое других товарищей получили приглашение прийти на «угощение» к четверке французов. Хозяева с интересом рассматривали приглашенных, в том числе и меня, неизвестного им доселе русского коммуниста. Объясняясь на русском, французском языке, а большей частью на пальцах, мы прекрасно понимали друг друга, и беседа прошла оживленно.　

После «угощения» мы в приподнятом настроении пошли на концерт в один из подвальных бараков, блок-фюрер которого каждый вечер на мотоцикле уезжал к своей любовнице в Берлин.　

В «концертном зале» я встретил много знакомых русских. Но со мной здоровались и незнакомые, судя по винкелям — французы, немцы и другие иностранцы.　

Никто не говорит об Октябре, но все понимают, какой сегодня вечер, чему он посвящен. Это было видно по всему: по сияющим лицам, по блеску глаз, по тому, как, здороваясь, люди долго и тепло трясли друг другу руки.　

После краткого вступления хор, набранный из смелых советских людей, руководимый Леонидом Пятых, спел наши чудесные советские песни и марши. Хористы не могли сдержать волнения, когда вполголоса исполняли известную всему советскому народу песню Дунаевского «Широка, страна моя родная».　

Песня прозвучала с большой силой, торжественно.　

— Так петь могут только русские, — услышал я реплику одного из немцев, сидевших рядом.　

— «Москва в мае»! — выкрикнул кто-то из зала по-немецки.

Полилась «Москва майская»…

Сольное выступление одного из французов сменилось полюбившейся всем песней о Стеньке Разине.

Во всех нужных случаях краткие переводы давал Леонид Пятых. Но вот в конце зала крикнул дозорный:

— Без четверти десять, товарищи! Кончайте!

В десять часов вечера все обязаны были находиться на нарах.

Окрыленные, радостные, по-новому уверенные в себе, люди медленно расходились с этого объединившего всех вечера…

18 апреля 1944 года налетела армада американских самолетов. Перед налетом прозвучал сигнал «Люфталярм» — и заключенные, как всегда, бросились в подземные газоубежища.

Я давно собирался постирать белье и, обрадовавшись «алярму», поспешил в умывальню, находившуюся в середине подвала. Там собралось человек тридцать: сидя на корточках, они прислушивались к гулу зениток и беспрерывным разрывам бомб.

Лица заключенных были напряженны, хмуры, но по ним можно было догадаться, о чем думал каждый: «Вот оно, долгожданное возмездие!»

Вдруг все кругом зашаталось, послышался страшный треск, но нам повезло: бомбы угодили не в середину, а в оба конца нашего барака. Одна разбила столовую, а другая разорвалась среди нар. Около тридцати человек были убиты и ранены. На моих руках умер от ран польский друг Адам.

Выйдя после отбоя во двор, мы увидели, что завод сильно пострадал: цехи стояли без окон, с покореженными воротами, но оборудование по большей части уцелело. Горел один из наземных бараков, уже рухнул в огне санпропускник. Прямым попаданием в жилые подвалы было убито более ста человек, столько же ранено. Тяжело пострадал наш беззаветный друг по подполью врач Григорий Фетисов. Его, контуженного, нашли под обломками и отправили в центральный лагерь. Для нас это была тяжелая утрата.

Производство самолетов прекратилось, рабочие были брошены на восстановление завода, при этом мне впервые повезло — удалось устроиться уборщиком в «привилегированный» барак «противовоздушной обороны».

В мои обязанности входила доставка супа из кухни в барак, я же должен был мыть баки и возвращать их на кухню. Это было счастьем для меня: ведь на дне баков всегда что-нибудь оставалось.

Однажды я привез на ужин суп из полусгнившей капусты. Есть его никто не стал. Староста разрешил мне распорядиться супом по своему усмотрению, и я потащил бачок в свой барак: так хотелось отблагодарить друзей, часто делившихся со мной пищей.

Открыв дверь, я ахнул: на столах стояли нетронутые миски с таким же супом. Видимо, многие отказывались от этого вонючего лагерзуппе. Но дело было не в этом.

— Сегодня утром пригнали бельгийцев. Их все еще считают, а во рту у них четыре дня не было и маковой росинки, — сказал кто-то.

Через несколько минут мы с соседом по нарам притащили бачок с супом к санпропускнику. Обрадованные бельгийцы быстро достали ложки, миски и за обе щеки принялись уписывать мой суп.

И как было приятно слышать слова благодарности из уст этих еще не испытавших лагерных пыток людей!

— Мерси, — слышались хриплые голоса, — мерси боку, русс камарад![31]

От бомбардировки завод оправился быстро. Уже через две-три недели некоторые цехи стали давать продукцию. Однако завод вскоре остановился снова: громадные двухмоторные «Хейнкели» дальнего действия больше были не нужны — война пришла на германскую территорию.

Из цехов стали вывозить станки. К нам, в восьмой цех, с испытательного полигона начали поступать обратно готовые машины. Мы не только с радостью разбирали их, ломали все, что можно, запасались деталями из пластмассы. Умельцы делали из нее мундштуки и другие вещички, которые всегда можно было обменять на что-нибудь съестное.

Немецкое командование решилось на отчаянный шаг: начать на заводе производство быстроходных истребителей, хотя никаких приспособлений