Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Весь барак — пятьсот-шестьсот человек — тут же заставят сидеть на корточках с вытянутыми вперед руками. Беда, если счет хефтлингов не сойдется на поверке хотя бы на одного человека — весь лагерь в любую погоду будет стоять столько часов, сколько потребуется, чтобы разбудить заснувшего или привести в сознание упавшего в обморок.　

Кончились две недели карантина, нас выстроили, спросили о профессиях. Я и Горбунов попали на авиационный завод «Хейнкель», выпускавший тяжелые бомбардировщики.　

Громадная крытая машина привезла нас к тройному ряду колючей проволоки, по которой был пущен ток. Таблички с изображением черепа предупреждали: «Подходить нельзя», «Фотографировать запрещено».　

На аппельплаце отобрали электриков, а остальных рассовали по цехам. Горбунов в составе небольшой партии пошел в галле (цех) № 6, а я и четверо других — в галле № 3.　

Среди нас был немецкий инженер из Киля Гельмут. До лагеря он служил в военной администрации в Польше и как-то запел «Интернационал». За это и угодил в лагерь.　

Завод я увидел таким: на большой территории стояло семь крупных железобетонных зданий — основные цехи, и два-три десятка мелких — подсобные. Около каждого цеха — низенькие здания: наверху — столовая, в подвале— умывальник и газоубежище, приспособленное для жилья узников. Перекрытия этих бараков-убежищ казались нам железобетонными, но первая же бомбежка показала, что, кроме тонкого пласта пенобетона, они ничем не были покрыты. Теснота, духота, вонь, жесткие трехэтажные нары, унылые лица, острый, до стона, кашель… Вот каким было наше жилье.　

— Как будем существовать, Гельмут? — спросил я своего товарища.　

— После берлинской тюрьмы — это рай! Проживем как-нибудь…　

В первое рабочее утро наш форарбайтер, молодой офицер польской армии Франц, презрительно крикнул мне:　

— Эй ты, элита, становись здесь, на конвейер. У нас работают без передышки!　

У длинного стола работало пятнадцать заключенных. Каждый выполнял ряд несложных операций: сверлил дыры, привинчивал болтики и гайки к конструкции из дюралевых деталей и передавал ее соседу. Я быстро закончил и выпрямился.　

— Идиот, — зашипел сосед. — Нагнись и работай!　

— Да я же кончил и не держу соседа.　

— Разбери и снова собирай, но только не стой без дела. По тебе еще не ходила гумма Франца? Так заходит!　

Я стал присматриваться, как работают другие, и скоро убедился, что бригада не собирается отдавать все свои силы для процветания «великой Германии». Как и соседи, я запасся готовой деталью, на случай, если Франц или «цивильный» мастер поинтересуются моей работой.　

В барачной столовой Франц продолжал оставаться хозяином положения — лучшие порции получали его любимчики, а мы не могли произнести и звука протеста: миска с жиденьким, но горячим супом полетела бы в лицо.　

Через несколько дней меня перевели на сборку других деталей и поставили на конвейере первым. Теперь от меня зависел темп работы. И я постарался его замедлить. Вместо трех минут выполнил операцию за пятнадцать. Сошло благополучно. Соседи молчали, один приветливо улыбнулся мне. Цеховые часы висели перед глазами, и я рискнул на большее: увеличил рабочее время на операцию до 25–30 минут.　

В обеденный перерыв ко мне подошел австриец Карл Дейч, из Граца, старый коммунист, и пожал локоть:　

— Молодец, парень! Ты быстро освоился. А товарищей не опасайся. В нашей бригаде тебя никто не выдаст.　

Так мы и продолжали работать, увеличивая темп лишь тогда, когда к нам приближался Франц или старший «цивильный» мастер.　

Будни на «Хейнкеле»

Работа в цехе была мелкосерийная, меня часто перебрасывали от стола к столу. За одним из них работали русские парни, угнанные в рабство, — Миша, Володя и Кирилл. Работали они сравнительно быстро. Я подошел к Кириллу и шепнул:　

— Куда вы так спешите? Хотите, чтобы больше бомб упало на ваши города и села?　

— Все это мы, дяденька, знаем. Только на быстром ходу лучше получается вот что. Гляди!　

Он чуть надавил на сверло, и оно лопнуло.　

— Теперь ясно? — кинул на меня взгляд Кирилл и почти на час пропал в кладовой: пошел менять сверло. Вслед за ним отправились Володя и Миша.　

По дороге в кладовую мой новые знакомые то и дело останавливались возле других заключенных, шептались о чем-то. Один из них задержался около меня, сказал:　

— В инструменталке кончаются двухмиллиметровые сверла!　

Быстро сломав два своих сверла, я отправился в кладовую. Там стояла длинная очередь. Вскоре кладовщик объявил:　

— Двухмиллиметровых сверл больше нет, не стойте!　

Но люди не расходились: не хотели попасть на другую работу. В этот день цех не додал много деталей.　

— Вот так, значит, дяденька, мы и живем, — сказал Миша после смены.　

К нам подошли Володя и Кирилл. Я похвалил ребят.　

— Жаль только, что мы с одними сверлами возимся, — с неудовольствием сказал Володя, — а что делать дальше — не знаем.　

Впоследствии, когда мне удалось наладить связи, вся эта тройка вошла в подпольную организацию.　

Один раз в цехе ко мне подошел Карл Дейч:　

— Ты что, святой? Почему мало бываешь в уборных?　

— Я ответил, что бываю, когда это нужно.　

— А почему не бывать, когда не нужно?　

Я узнал, что цеховая уборная была одним из мест саботажа и мелких диверсий. Проводя здесь время, люди не только отлынивали от работы, но и устраивали конспиративные встречи для обмена сведениями о положении на фронтах.　

Здесь же сбрасывались в канализацию мелкие дюралевые детали, болты, гайки, штифты и прокладки. Массовое посещение уборных стало настолько влиять на ход производства, что немцы ввели порядок ухода из цеха по звонку.　

Другим местом, пользовавшимся у нас особой популярностью, был заводской медпункт, в котором работал русский врач Григорий Фетисов. Несмотря на контроль эсэсовского врача, он всегда находил возможность помочь больному и дать шонунг (освобождение от работы). Я видел, как он однажды вскрыл небольшой фурункул на шее больного, хотя этого и не требовалось. Но хирургическая операция давала право на освобождение от работы. А это как раз и нужно было и больному и врачу.　

Пришел я к Фетисову с гнойной раной на ноге. Осмотрев меня, врач сказал:　

— Я найду для тебя марлевый бинт. Хочешь?　

— Нет, не надо. Бинтуйте, как всем, — бумажным… Хотелось бы побывать у вас еще разок-другой…　

Я стал встречаться с Фетисовым, завязалась дружба. В одной из бесед Фетисов сказал, что Константин Горбунов рекомендовал меня как надежного человека.　

— Я предлагаю тебе включиться в работу по ослаблению мощности цехов, — сказал он.　

— Как же это можно сделать? — удивился я.　

— А вот как. Тут нужна тонкая работа. Эсэсовцы — не дураки. Машины мы ломать не можем. Это вызовет расследования, люди только пострадают, а нужное не будет сделано. Надо