Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Подпольщикам, работавшим на основном производстве, помогали заключенные из вспомогательных цехов. В один из октябрьских дней все цехи, для которых требовался сжатый воздух, остановились. Началось следствие.　

Оказалось, что Петр-компрессорщик довел поршневые кольца в компрессоре до такого износа, что двигатель остановился, а запасных колец Петр намеренно не заказывал. Ему дали плетей, пригрозили повесить, но завод на несколько дней остался без сжатого воздуха.　Клепка прекратилась совсем, а работа по сверлению дыр на электросверлах давала куда меньшие результаты.　

— Что же мне делать? — говорил мне вечером Петр. — Не могу же я сидеть и хладнокровно смотреть, как работает компрессор?　

На рожон лезть нечего, Петр, — ответил я ему. — Сила коллектива в том и состоит, что все саботируют, как могут, но только незаметно. Если сложить все незаметные усилия подпольщиков, то и получится почти как в пословице: с миру по нитке — фашисту смирительная рубашка.　

Петр понял и впредь никогда не останавливал компрессора. Он научился так ослаблять его работу, что сжатый воздух, поступающий к нам, не имел нужного давления. Клепка задерживалась, а эсэсовцы так и не могли узнать причину.　

В сентябре меня с белорусом Иваном перевели на сборку фюзеляжей. Мы работали с ним в паре: один держит болт, другой привинчивает гайку. Мой партнер нервничал, оглядывался по-прежнему, и мне, привыкшему к замедленной работе, было с ним трудно.　

— Слушай, Иван. Рано или поздно сюда придут наши. Они повесят тебя на первой же сосне. Перестань трусить!　

Это подействовало, Иван понемногу стал втягиваться в саботаж, несмотря на то что за нами все пристальней следил «зеленый» форарбайтер, или, как мы его называли, бандит Фриц. Иван как будто переродился.　

Уголовник Фриц славился страшной жестокостью. Он не стеснялся прямо в цехе бить сапожищами «лентяев», а однажды спрыгнул с цеховых антресолей на плечи выбившегося из сил заключенного и сломал ему позвоночник.　

Как-то Фриц подошел к нам, Ивана отправил на другую работу, а меня решил научить «шевелиться как следует». Забравшись в узел самолета, он стал завинчивать болты сам, а мне приказал подавать ему инструменты, гайки, болты.　

Что бы я ни подавал, все летело назад, мне в лицо. Оно покрылось ссадинами и ранами, но протестовать я не смел, это значило рисковать жизнью. Я не думал, что доживу до конца дня, а Фриц все кричал: «Шнель, шнель, ленивая гадина!»　

Под конец смены Фриц приказал мне идти в кладовую, сам шел сзади и вовсю хлестал меня эсэсовским ремнем с медной бляхой.　

Лос, лос, шмутциге фелль! Ин фоллен лауф![30] — кричал он.　

На прощание Фриц пообещал:　

— Неделя-две, и ты станешь передовым рабочим!　

Всю ночь я не спал. Мучила мысль о предстоящих двух неделях безудержной муштры. Было ясно, что этой пытки мне не выдержать. Вспомнил о Фетисове, не раз спасавшем заключенных. Утром сказался блоковому больным и ушел в медпункт.　

— Собака чувствует себя львом только на своей улице, — выслушав меня, сказал Григорий. — Тебе надо с этой улицы уйти. Вот шонунг на сегодняшний день. Иди в лазарет, просись на прием к французу хирургу Раймону, а ему скажи: «Цервус от друга». Потом пожалуйся на язву в желудке, назови ее по-латыни — «Улькус вентрикули». И он все поймет.　

Я был на седьмом небе, когда Раймон решил:　

— Завтра тебя увезут в лазарет центрального лагеря.　

Не смутили меня и слова санитара:　

— О чем ты думаешь? Там тебя зарежут, как кролика!　

Будь что будет, но из-под власти Фрица я должен уйти во что бы то ни стало!　

Так петь могут только русские　

На другой день, побритый, переодетый в опрятную полосатую куртку, я был отправлен под конвоем в главный лагерь. Анализы, к моей радости, подтвердили заболевание язвой, которая у меня была до войны, и из амбулатории меня направили в больницу.　

«Ложиться или нет? Положат ли меня как подопытное животное или все же вылечат?» — сомневался я.　

К счастью, здесь, в лазарете, я встретился с моим другом лейтенантом Илларионом Потаповым, одним из участников расправы над полицейскими в лагере для военнопленных в Гугенштейне.　

— Не ложись, Леонид, не ложись, — сказал Потапов. — В лазарете есть русские врачи-патриоты, но их мало. Если попадешь под нож кого-либо из свиты Баумкёттера, то понесут тебя из больницы вперед ногами. Поезжай-ка ты обратно на «Хейнкель».　

Я заявил старосте блока, что мой шонунг кончился, и тут же был включен в группу заключенных, направляемых на авиазавод.　

На прощание я расцеловался с Потаповым. Он сказал:　

— Вам на «Хейнкеле» живется гораздо лучше, а мы здесь не знаем, протянем ли до завтра. Но я сделаю все, чтобы снова увидеть свободу!　

Крытая машина, куда набили человек сорок заключенных, быстро привезла нас на «Хейнкель».　

На заводском дворе я слышал, как форарбайтер седьмого цеха, кивнув головой в мою сторону, сказал соседу:　

— Этот долго не протянет. Надо ему помочь.　

Очевидно, эти волшебные слова и помогли мне попасть в маленькую комнатку седьмого цеха, где в расплавленной селитре варили для размягчения дюралевые заклепки.　

Там работало всего четыре человека: двое русских — я и Петр из Краснодара — и двое немецких «цивильных» рабочих, которых, насколько я помню, звали Отто и Адольф.　

Как вести себя здесь, в новой обстановке, я не знал. От Леонида Пятых мне было известно, что в каждом цехе работали подпольные группы. Каждая группа боролась как могла, применяясь к местным условиям. Стал задумываться над этими «местными условиями» и я.　

Зная немецкий язык, я рискнул однажды расспросить Отто о положении на фронтах. Он пожал плечами, а Адольф (он был попроще своего товарища) рассказал, что было помещено в газетах. Вскоре Отто и Адольф стали постоянными поставщиками сведений о положении на фронтах. И чем ближе продвигались наши армии　к немецким границам, тем быстрее менялось отношение этих немецких рабочих к нам, русским. Однажды утром Адольф зашептал:　

— Леонид и Петр, становитесь у ящика на колени.　

— Это еще зачем? — удивился я.　

Адольф положил на ящик две крохотные булочки. Мы с Петром встали на колени и не поднимались до тех пор, пока мягкий, пахучий хлеб не исчез в наших желудках. Я понял, что этих немцев не надо бояться и, нагрузив карманы дефицитными заклепками, выносил их в железные ящики для отходов.　

Так продолжалось пять месяцев, пока один из уборщиков, чахоточный Павел, не заявил мне:　

— Ты брось эти штучки, чертова голова! Во-первых, носить трудно, а во-вторых, я не хотел бы вытягивать язык рядом с тобой на виселице!　

Я остолбенел: