Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

выводить из строя не машины, а людей. Пусть люди не боятся идти в мою амбулаторию, тем более что стоит немного повредить руку — и дюралевая пыль сама вызовет опухоль. Остальное я беру на себя. Люди получат освобождение и на работу не выйдут. Понял?　

Комментарии были излишни. В первый же месяц мне вместе с Мишей, Кириллом и Гельмутом удалось отправить к Фетисову 30 человек. Все они получили шонунг. А сколько таких «больных» посылали другие, сколько их «болталось» в приемной медпункта в рабочее время, проводя там по два, три, а иногда и по четыре часа.　

Но вот форарбайтер Эмиль нашел в ящике стола Гельмута несколько испорченных деталей.　

— Саботаж! — загремел Эмиль и решил проверить других.　

На моем столе также была обнаружена деталь с выбитым краем.　

— Саботаж! — снова заорал Эмиль. — Распустились, сволочи!　

Форарбайтер не стал слушать никаких объяснений, приказал мне и Гельмуту лечь на пол и всыпал каждому по десять плетей.　

Но на этом дело не кончилось. Нас вызвали в комендатуру. Мы долго, не смея пошевелиться, стояли, уставившись глазами в стену, и ждали своей участи. Наконец Гельмута вызвали в комнату следователя. Затем втолкнули меня.　

Эсэсовский офицер пронизывающим взглядом окинул меня и прошипел:　

— Мы давно присматриваемся к тебе, подлая тварь. Ты большевик и не хочешь честно работать в Германии. Но этого мало, ты решил стать постоянным функционером Сопротивления. Нам хорошо известно, что ты получал задания по саботажу от этой вонючей собаки (здесь он кивнул на Гельмута) и выполнял их вместе с другими русскими! Ты знаешь, что за это полагается?　

Я похолодел. Такое обвинение грозило виселицей. Я ждал истязаний, обычно применявшихся, чтобы вырвать признание. Но офицер хладнокровно ответил:　

— Я не буду марать о тебя руки! Иди, мне все ясно. Скоро вы оба получите по заслугам.　

Я вернулся в цех, вернулся и Гельмут. Мы оба ждали смерти. Но вот прошел день, второй, а нас никто не тащил на виселицу. На третий день Эмиль выгнал нас из цеха, и мы попали в строительную команду при заводе «Хейнкель».　

— Неужели обошлось? — радовался Гельмут, хотя работа в новой команде была куда грязнее и тяжелее, чем в цеху.　

«Баукоммандо» занималась ремонтом, перестройкой в цехах, строительством жилого поселка вне лагеря. Мы с Гельмутом работали подсобными рабочими — обслуживали каменщиков, разгружали материалы. В мартовские холода 1943 года Гельмут простудился. Человек　буквально таял на глазах. Немецкие товарищи из шрайбштубе спасли его, переведя к себе на работу.　

Я остался один. Беспокоили мысли: как работать здесь, как наладить новые связи? В первый же день форарбайтер уголовник Гейнц заставил нашу группу собрать песок в кучу и ушел погреться в помещение.　

Выполнив задание, мы стояли, опершись на лопаты. Из барака выскочил Гейнц и замахнулся на рыжего приземистого узника:　

— О, ферфлюхте хунде! Почему не работаете? Не думаете ли вы, что я вместе с вами буду получать плети? Берите лопаты!　

Рыжий влез на кучу песку и начал разгребать, а мы снова сгребали его в кучу. Гейнца, видимо, это удовлетворило, и он снова ушел. Так прошел первый день. Сердце радовалось, что мы не принесли врагу ни капли пользы.　

Сизифов труд понемногу сблизил членов нашей маленькой бригады. Кто-то предложил изогнуть совки лопат, чтобы они поменьше захватывали груза. Мы так и сделали. И это помогало нам сохранить силы.　

Не все сходило узникам с рук. Однажды нам поручили прокопать канаву возле дороги в лагерь. Выставив наблюдателей, мы стояли, облокотившись на лопаты. Из-за угла неожиданно выехал на велосипеде раппортфюрер, раскричался и, ударив в лицо, свалил с ног француза Люсьена. Тот был новичком на «Хейнкеле» и в ответ на удар попытался сострить:　

— Вы думаете, я буду лучше работать лежа, чем стоя?　

— Что-о?! — заорал раппортфюрер. — Эта наглость тебе дорого обойдется! — и записал номер француза.　

В этот же вечер все французы после поверки были оставлены на дворе. Их заставили два часа маршировать под ударами дубинок. Правофланговым был Люсьен. Его в барак принесли полуживым.　

Мы же, русские, за отлынивание от работы на три воскресенья были лишены отдыха. Отбывать наказание, то есть выполнять штрафную работу, мы должны были вместе с узниками-цыганами. Оказалось, один из них в присутствии эсэсовцев демонстративно разорвал несколько выдававшихся в виде награды лагерных марок, так как в лагерной лавке ничего не мог на них купить.　

Ответственным за выполнение штрафарбайта был назначен форарбайтер из цыган Василий, внешне злой, легкий, казалось, на расправу парень.　

Штрафников послали в столярный цех для переноски пиленого леса. Мы, трое русских, сидели на брусках в ожидании распоряжений, когда форарбайтер подвел к нам еще одного заключенного.　

— Втроем вам не перенести эти бруски, — сказал форарбайтер. — Получайте четвертого!　

Рядом с нами присел донельзя истощенный цыган и вздохнул:　

— Хороший человек, наш Василий… Если бы всегда у него работать!　

В этот день мы так и не начали работу.　

Скоро нам, саботажникам, удалось объединиться. Как ни странно, но этому помогли немецкие газеты, которые доставляли мне друзья из третьего цеха — Володя и Кирилл.　

Читая сводку немецкого командования, я запоминал названия сел и районных центров, так как фашистская пресса, затуманивая ход военных действий, не называла крупных городов, оставленных немцами. Вечером я разыскивал в бараке бывших жителей тех областей СССР, где шли бои, и, узнав примерное расположение названных в сводке районных центров, получал полное представление о положении на фронтах. У меня была карта, подаренная Гельмутом, и я, ко всеобщей радости, наносил на нее новую линию, разделявшую наши и гитлеровские войска.　

— Вот это да, вот это дело, — говорили товарищи, гордясь победами Советской Армии.　

Однажды ко мне подошел поляк Адам, в прошлом боец интернациональной бригады в Испании, и, поговорив на посторонние темы, спросил:　

— Вы не могли бы показать вашу карту? Она нам очень нужна.　

— Какую карту, что вы?　

— Боитесь? Ну что ж, я вас понимаю. Извините.　

На следующий день Кирилл из третьего галле сказал мне:　

— Тебя вызывают в медпункт.　

От Григория Фетисова я узнал, что Адаму можно вполне доверять, и показал ему карту. Я стал обмениваться информацией с польскими товарищами. Они работали на сборке самолетов и время от времени слушали радио через приемники, которые устанавливались на машинах. Помню, с какой радостью, с каким волнением воспринял Миша весть об освобождении Жиздры.　

— Значит, мать и две сестренки свободны! — воскликнул он и тут же печально добавил: — Если только и их не угнали в германское рабство… Доведется ли увидеться…　

Вскоре Адам свел меня с группой испанских коммунистов, воевавших против