Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Среди них погибли Эрнст Шнеллер, Рудольф Мокри, Матиас Тезен и другие пламенные борцы за социалистическую Германию.　

Десять с половиной месяцев жизни в Берлине и Лейпциге были для меня трудным временем. Но благодаря Мартель и поддержке верных друзей — антифашистов, мне удалось прожить нелегально до окончания войны. Все это время было богато событиями и переживаниями, о которых коротко не расскажешь. Пистолет, полученный в подарок от замечательных советских парней — Коли и Миши, я постоянно держал на взводе, не расставаясь с ним ни днем ни ночью. Еще не знаю, остались ли живы Коля и Миша, вернулись ли они на Родину, в Советский Союз, но я часто думаю о них и о многих других советских людях. Их забыть невозможно!　

В заключение мне хотелось бы рассказать об одном, дорогом для меня, эпизоде.　

Это было в феврале 1945 года в Лейпциге, куда, по соображениям конспирации, я вынужден был переселиться из Берлина.　

В один из пасмурных, дождливых дней я стоял с велосипедом в руках на Франкфуртерштрассе, ожидая Мартель. Она должна была перевести меня на очередную конспиративную квартиру.　

Издали послышалось специфическое, до тошноты знакомое шарканье многих ног. На улицу под охраной немецких солдат из-за угла выходила большая колонна советских военнопленных, обутых, как обычно, в деревянные колодки.　

Сыро, промозгло, дождь так и хлещет. В такую погоду добрый хозяин не выгонит и собаку на улицу, а эти изголодавшиеся люди в рваной одежде шли и шли, подчиняясь чужой, безжалостной воле. Долго тянулась передо мной лента полуживых, когда-то сильных и здоровых мужчин, не по своей воле попавших в рабство.　

Все во мне загорелось, с еще большей силой вспыхнула ненависть к варварскому фашистскому строю. Захотелось сделать что-то такое, чтобы советские друзья знали, что не все немцы — фашисты, что не все, кто стоит на тротуаре, утратили понятие человечности.　

Вспомнилось, что советские люди в концлагере часто распевали близкие их сердцу песни, черпая в них силы, мужество, волю к борьбе. Родные мотивы помогали перенести тяжесть выпавших на их долю лишений..　

Забыв все законы конспирации, не помня себя, я сел на велосипед и поехал вдоль колонны, громко насвистывая на мотив советской песни, ставшей и для меня любимой:　

Утро красит нежным светом　

Стены древнего Кремля,　

Просыпается с рассветом　

Вся советская земля…　

Закончив куплет, я с еще большим задором просвистал и припев:　

Кипучая, могучая, никем не победимая,　

Страна моя, Москва моя, ты — самая любимая.　

Горячая волна радости охватила душу. Десятки голов рывком поворачивались в мою сторону. Правда, вначале были и недоумевающие лица, но потом они светлели, отпечаток угрюмости исчезал с них. И вот я вижу потеплевшие глаза и улыбки, чудесные, благодарные улыбки на измученных лицах. Да! Кажется, я добился того, чего хотел: советские люди почувствовали, что они не одиноки в этом чужом для них, враждебном городе.　

Вернувшись на место явки, я подошел к Мартель. Она была бледна и нервничала, не зная причины моей задержки. Я ей все рассказал. Только на миг нахмурилась моя Мартель, но тут же все поняла и сказала:　

— Конечно, Руди, случись мне быть там, я сделала бы то же самое…　

Пролетарский интернационализм — вот тот цемент, который объединял в те тяжелые годы антифашистов разных стран, вот та великая спайка, помогавшая нам выдержать любые невзгоды и победить!

☆

Л. И. Никольский

«ТОНКАЯ РАБОТА»

3 июля 1941 года я, молодой инженер, коммунист, вступил в ряды московского народного ополчения. В тревожные дни отступления наших войск, находясь в разведке, я попал в плен.　

Ужасы, пережитые мной в лагерях для военнопленных в Смоленске, Белостоке, Гугенштейне и Фюрстенберге-на-Одере, не поддаются описанию.　

В Фюрстенберге стоило мне сказать несколько восторженных слов о победе советских войск под Сталинградом, критически отозваться о воровстве старост бараков, и я был зверски избит, а потом, полуживой, предстал перед начальником лагерного гестапо гауптманом Краузе.　

Постукивая карандашом, он сказал:　

— Я тебя бить не буду. Ты и так уже неплохо разукрашен. К тому же известно, что ты участвовал в бунте в Гугенштейне. И сейчас об этом думаешь. Но знай, если раньше тебе удавалось скрыть, что ты комиссар, да к тому же еще и еврей, то теперь тебе никого провести не удастся! Признаешь все это?　

— Нет, не признаю. Все это неверно.　

— Не признаешь? А помнишь, что ты ответил коменданту на вопрос о том, кого пригнали в лагерь?　

— Не помню…　

— А мы помним… Ты ответил: «Русских, а если русских, значит, коммунистов».　

В числе 24 евреев и подозреваемых в принадлежности к этой национальности меня как «бунтаря и военного комиссара» отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен.　

Когда нас вели к воротам лагеря, высокий брюнет с матовым лицом, глубоко вздохнув, сказал:　

— Зачем я написал в анкете, что моя мать еврейка? Зачем?　

За главной башней началась перекличка. Жесткий, металлический голос из башни выкрикивал фамилии и определял судьбу каждого: «Линкс, рехтс, рехтс, линкс…» («Налево, направо, направо, налево…»)　

Восемь человек из нашей партии были отсеяны и не попали вместе с нами в санпропускник. Они бесследно исчезли, среди них и брюнет с матовым лицом.　

В последующие дни ни голод, ни муштра, ни побои не создавали такого опустошения среди заключенных, какое производила дизентерия. На людей страшно было смотреть. Они походили на скелеты. Во двор, уже белый от январского снега, ежедневно выносилось несколько трупов.　

Скоро, очень скоро многое из того, что пришлось пережить до Заксенхаузена, нам перестало казаться страшным. Никогда кошмар смерти не витал над нами так, как здесь. Но постепенно сознание отупело, и я перестал реагировать на все происходящее вокруг: спал голым под тонким одеялом, при десятиградусном морозе, бесстрастно принимал побои, как истукан выходил на бесконечные поверки на карантинный двор…　

Я подружился с московским инженером Константином Горбуновым. Вместе мы присматривались к людям и старались найти таких, которые верили в будущее, способны были сопротивляться. Сделать это в условиях лагерного режима было нелегко. Заключенные выполняли приказания только бегом. Три раза в сутки их выстраивали на поверку, часами стояли они по стойке «смирно» на пронизывающем ветру. Издевательствам над ними не было границ.　

Беда, если не получится единого хлопка о правое бедро после снятия полосатых шапок по команде «Мютцен аб!».