Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

животные показаны прежде всего ресурсом и собственностью, – за доказательство неизбежности такой модели взаимодействия. Более того, многие сферы знания, составляющие историографию животных, принимают эти постулаты, не подвергая их сомнению (так, например, экономическая и социальная история видят в скоте товар, а не живых существ, подверженных объективации). Как специалист по истории доколумбовой Америки, я стремилась воссоздать общую картину из отдельных фрагментов и внимательно вчитывалась в европейские тексты, чтобы извлечь оттуда скрытые или «приглушенные» суждения. Как специалист по истории Европы и ее колоний, я искала способы исследовать эту систему со стороны, внимательно ее изучить, чтобы найти «трещины» в кажущейся гладкой поверхности и поучиться у местных жителей. Для этого я попыталась сохранять некоторую отстраненность от европейских и колониальных моделей взаимодействия.* * *

В наши дни взаимоотношения людей и животных отличаются удивительной парадоксальностью. С одной стороны, разрыв между человеком и животными сократился до минимума. Для многих из нас любимый пес, кот или другой питомец почти что член семьи. С другой стороны, этот разрыв стал самым большим за всю историю: теперь мы чаще едим животных, носим сшитую из них одежду и истребляем их множеством иных способов, а тем временем все больше и больше зверей проживает короткую жизнь в мучительных условиях неволи, прежде чем отправиться на бойню. К тому же многие виды диких животных находятся на грани исчезновения, поскольку наш образ жизни разрушает среду их обитания. Успешно справиться с этим парадоксом и возникшим вследствие него этическим и экологическим хаосом можно, только выяснив, какие исторические условия привели к его появлению. Раннее Новое время в Атлантическом мире стало эпохой ключевого и уникального этапа глобализации – тем плавильным котлом, в котором зародился современный парадокс одновременной близости и дистанции между людьми и другими животными.

Часть I. Субъект и объект

1. Охотники и вассалы

Вепрь, посланный мстительной богиней Артемидой в ответ на нанесенную ей обиду, разорял земли Калидона. Царь отправил своего сына Мелеагра сразить зверя. Наследник престола созвал храбрых охотников с их лошадьми и собаками и отправился в погоню. Одолеть могучего зверя с внушительной гривой и длинными клыками, каким его изобразил на картине «Калидонская охота» Питер Пауль Рубенс, было отнюдь не просто.

Вепрь убил друга и соратника Мелеагра, Анкея, и несколько собак – их безжизненные тела изображены под копытами зверя. Наконец Мелеагр одолел зверя, пронзив его копьем. Рядом с ним стоит его возлюбленная (и участница охоты) Аталанта, которой он вскоре преподнесет в награду голову зверя. Художник изображает сына царя и вепря достойными друг друга противниками и ставит людей, лошадей и собак, принимающих участие в охоте, в один ряд: все они благородные вассалы, без которых успех невозможен. Этот сюжет наравне с другими классическими преданиями об охотниках, их трудах и триумфах распространился в древности по всему Средиземноморью, а в XVI–XVII веках и по всей Европе в виде текстов и изображений[59]. Несмотря на мифологизм, он заключает в себе то главное, что, по мнению охотников-аристократов, составляло сущность охоты. Охота не просто демонстрировала их храбрость и величие, но также воспевала животных-вассалов и саму добычу.

Сложно преувеличить значение, которое охота имела для европейской знати в Средние века и в раннее Новое время. В это занятие вкладывали огромный социальный, экономический и политический капитал: охоте уделяли время, на нее тратили ресурсы, ей посвящали произведения искусства, для нее строили дворцы, провозглашали законы и охраняли угодья[60]. Череда этапов, из которых состояла охота, требовала четкого соблюдения регламента и вместе с тем импровизации. Охота осуществлялась как внутри иерархии, основанной на социальных традициях, так и в рамках меритократии, построенной на силе и смекалке. По мнению Клиффорда Гирца, охота воплощала собой ритуал, спектакль, «глубокую игру», которая претворяла в жизнь «главные чаяния» участников, «собирая актеров и выстраивая декорации»[61]. Охота вознаграждала каждого по отдельности за его доблестные подвиги и наказывала за промахи и неудачи. Кроме того, во время охоты возникали моменты, когда усилия отдельных субъектов складывались в совместные действия. Все эти и другие элементы вызывали сильную физическую реакцию, которая наделяла тело социальной и культурной значимостью.

Илл. 1.4. Питер Пауль Рубенс (1577–1640). Калидонская охота. Ок. 1611–1612

В исследовании, посвященном средневековым трактатам об охоте, Сьюзен Крейн утверждает, что для знати это занятие служило «подтверждением справедливости единого социального и природного порядка, возглавляемого аристократией»[62]. Иными словами, охота породила рыцарский этос, узаконив тем самым олигархию. Помимо того, она поощряла межвидовые взаимоотношения. На первый взгляд охота, где главная цель – убить животное, служит примером «антропоцентризма», который, по словам Кита Томаса, предполагает существование «жестких барьеров между человеком и другими формами жизни», поэтому, «проводя разделительную черту между человеком и зверем, теоретики Нового времени преследовали своей целью оправдать охоту, одомашнивание, употребление в пищу мяса, вивисекцию[63] <…> и массовое истребление вредителей и хищников»[64]. Однако, если присмотреться к отдельно взятым техникам и практикам аристократической охоты, открывается совсем иная перспектива. Охота требовала от участников видеть в собаках, конях, соколах и добыче собратьев, наделенных желаниями, чувствами и даже разумом[65]. Этот способ взаимодействия является фундаментальным, если мы хотим понять, почему в раннее Новое время европейцы видели в животных сотоварищей, хотя они также часто настаивали на том, что животные лишены разума и души. Комментируя труды Эрики Фадж, Карен Рабер пишет, что «до появления Декартовой системы координат и изобретения животных-автоматов объяснения барьера между животным и человеком были полны тревожных несоответствий»[66]. Пожалуй, это прозвучит парадоксально, но главная причина, по которой люди признавали субъектность животных, заключалась в охоте на них.

* * *

В 1634 году Хуан Матеос увековечил память о нескольких эпизодах аристократической охоты в своей книге «Происхождение и величие охоты» (Origen y dignidad de la caça). Он лично принимал участие в некоторых из них в качестве егермейстера Филиппа III и Филиппа VI, а о других слышал от своего отца Гонсало Матеоса, служившего егерем сначала у маркиза де Вильянуэва дель Фресно, а после у короля Филиппа III. Когда Гонсало жил в давшем маркизу титул городке Вильянуэва-дель-Фресно в провинции Бадахос (область Эстремадура), до него дошли слухи об огромном и необыкновенно свирепом кабане. Этот кабан оставлял особенные следы, потому что на одной из левых ног у него отсутствовала часть копыта. Он любил пастись на пшеничных полях неподалеку от городка и убивал собак, с которыми местные охотники ходили на кроликов. Маркиз попросил своего племянника (будущего графа де Монтихо), который заведовал у него псарней, устроить охоту. Они дождались, когда спадет изнурительная летняя жара, иначе она стала бы помехой для собак, и в