Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

Туземцы, которые 12 октября 1492 года преподнесли Колумбу и его команде ручных попугаев, жили на самом востоке культурной области, часто упоминаемой в научных трудах как Большая Амазония. Она простиралась на запад по бассейну Амазонки до территорий современных Перу и Колумбии, на север до Коста-Рики и на юг до тропических саванн Парагвая и северных районов Аргентины. Этот обширный регион был местом сосредоточения многочисленных коренных этносов, грандиозного языкового разнообразия и отдельных государственных образований. Тем не менее чужестранцы, включая первых европейских наблюдателей и современных ученых, обнаружили общие элементы в системе верований, ритуальных обрядов и материальной культуры – результат миграции и тысячелетней истории торговых отношений[52]. После 1492 года в этот регион прибыло немало людей африканского происхождения: среди них были и рабы, и свободные люди. Они оказались вовлечены в способы взаимодействия, свойственные европейцам и коренным народам, и попали под их влияние. Первыми пастухами Америки были свободные или порабощенные африканцы, многие из которых прежде уже получили необходимый для этого опыт на Иберийском полуострове. Случалось, темнокожие бежали из рабства и в поисках свободы примыкали к группам маронов[53], которые жили – порой постоянно – в общинах коренных жителей; здесь они оказывались частью сообщества, практиковавшего хищничество и приручение.

Распространение колониализма в Карибском регионе и на низменностях Южной Америки шло неравномерно. Некоторые народы – например, те, которые населяли Большие Антильские острова, – подверглись чуть ли не полному этноциду[54] в течение первых десятилетий после прибытия европейских колонизаторов[55]. Другим удалось веками сохранять политическую автономность. У этих непохожих друг на друга коренных общин, разделенных временем, пространством и часто языком, было кое-что общее: в начале новой эпохи они часто проявляли завидное могущество во взаимоотношениях с европейцами[56]. Относительная автономность некоторых коренных обществ отнюдь не означает, что их миновало разрушительное воздействие европейской колонизации. Это подтверждается ответом, который один французский миссионер получил от принимавшего его у себя на Доминике кариба, когда спросил, почему на Малых Антильских островах осталось так мало коренных жителей. Его собеседник ответил, что «причиной тому были христиане» и что испанцы дважды вырезали всех дикарей на Сент-Кристофере (Сент-Китсе) и один раз на Гваделупе, «где расправы не избежал никто, кроме укрывшихся в горах женщины и ее детей», а потом они хотели сделать то же самое на его острове и даже смогли вырезать «не меньше половины». Затем началась variola (оспа), от которой умерло много людей, «а теперь вообще весь мир стремится поработить и убить их – и фламандцы, и англичане, и испанцы, и их враги араваки»[57]. Даже когда коренным общинам удавалось сохранять автономность в том, что касается обрядов и верований, на них все равно оказывала сильное влияние экспансия колонизаторов, сопровождавшаяся жестокостью (убийствами, насилием и порабощением), насаждением новой веры, болезнями и этногенезом (созданием новых этнических групп в результате слияния разных общин после захвата рабов, массовых убийств и эпидемий).

Поскольку колонизация происходила неравномерно, исторические труды об Антильских островах и низменностях Южной Америки, на которые я ссылаюсь, уделяют основное внимание XVI, XVII и XVIII векам, но охватывают при этом период более пятисот лет, когда европейский и поселенческий колониализм пользовался силой на всей территории Америки. Эти источники не отличаются ни беспристрастностью, ни прозрачностью: изображения европейцев и коренных жителей в них обусловлены стратегическими интересами самих авторов. Свойственные им представления о культуре временами препятствовали осознанию происходящего. И все же поставленные перед ними задачи делали их внимательными наблюдателями и позволяли в той или иной степени овладеть языками коренных народов. В то же время пристальные наблюдения таких авторов были следствием их уязвимости. В большинстве случаев чужеземцам позволялось жить в общинах коренных народов или посещать их только потому, что в них видели действительных или потенциальных союзников и торговых партнеров. Подобная уязвимость побуждала чужаков внимательно наблюдать за обычаями хозяев. Если они хотели достичь своих целей или просто выжить, им нужно было понимать местные порядки, а порой и приспосабливаться к ним.

В 1517 году, разорив туземные общины и основав поселения на Больших Антильских островах и вдоль северных побережий Южной Америки, европейцы начали свое устойчивое взаимодействие с другим культурным регионом в Западном полушарии. Под термином «Мезоамерика» понимают совокупность цивилизаций, которые развивались на территории, охватывающей пространства от северных районов Мексики до современного Никарагуа. В 1519 году европейцы прибыли в Теночтитлан, столицу цивилизации ацтеков, и пришли в восхищение от царившего в нем порядка, от величественных храмов, пышных дворцов и причудливых ритуалов. К концу постклассического периода (приблизительно с 1300 по 1521 год) Ацтекская империя находилась на подъеме. Глубокое социальное расслоение общества на территориях, которые теперь занимают центральные и южные районы Мексики, Гватемала, Гондурас, Белиз и отдельные части Никарагуа, было привлекательно для испанских колонизаторов, поскольку это позволяло им пользоваться поддержкой местных элит во время колонизации.

Характер мезоамериканских источников постклассического и колониального периодов вынудил меня придерживаться относительно узких географических рамок, делая упор на истории региона, являвшегося частью и сопредельной территорией Ацтекской империи до ее падения в 1521 году. Я уделяю особое внимание общинам науа в Центральном нагорье – в долинах Мехико и Тлашкалы, – а также культурам миштеков и сапотеков к югу и востоку от них. Я выбрала такую оптику в том числе из-за богатой и подробной научной литературы, демонстрирующей, что 1521 год был ознаменован не «завоеванием» коренных народов Мезоамерики, а началом новой эры, в которой они жили при колониальном (и часто жестоком) режиме[58]. Другой причиной столь пристального внимания к Центральной Мексике служат сохранившиеся с доколумбовых времен amoxtli. Эти священные артефакты хорошо освещают практики и идеи об отношениях людей с другими видами существ до трансформирующего воздействия колониализма. В отличие от источников, созданных в колониальную эпоху, они не основаны на европейских взглядах или технологиях.

По сравнению с методологическими проблемами, связанными с историей коренных народов, реконструкция истории взаимоотношений человека и животных в Европе раннего Нового времени может показаться простой задачей. Но это не так. Также существуют трудности, связанные с проблемой чрезмерной осведомленности. Если рассматривать технологию и идеологию животноводства в одном ряду с практиками хищничества и приручения, тогда модели взаимодействия, развитые у коренных народов, нужно принимать как столь же естественные и неизбежные. Эта задача осложняется тем, что животноводство, будучи преобладающей моделью взаимодействия, не только отвечает за то, как используется земля, организуются товарные цепочки и питаются люди в современном мире, но и формирует множество распространенных убеждений о животных и экологии. Поэтому так важно не принимать обилие появившихся на заре Нового времени свидетельств – в том числе справочников по ведению сельского хозяйства, судебных дел и инвентарных ведомостей, где