Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

двойником, но и отличия от него. Похожая на iegue концепция появляется и в мезоамериканских словарях. В науатле[15] она обозначается словом tlatlacacihuitilli. Сопутствующие этой концепции практики приручения – прежде всего те, что относятся к священному календарю и участию животных в религиозных обрядах, известных под испанским названием veintena[16], – оставались еще менее очевидны, чем те, что связаны с iegue в Большой Амазонии. И это несмотря на то, что подобного рода приручение подпитывало знаменитые зверинцы Теночтитлана и других городов-государств Мезоамерики. Вероятно, причина неочевидности подобных практик для стороннего наблюдателя отчасти заключалась в фиксации европейских колонизаторов, а за ними и современных исследователей на обрядах, неверно трактуемых как жертвоприношения. Если в Большой Амазонии убить существо, которое кормишь, считалось кощунством, то в Мезоамерике часть пойманных некогда диких животных, а вместе с ними и людей убивали[17]. Убийство животных, которых прежде кормили, самое значительное отличие между практиками приручения в этих двух регионах.

Изнутри, с этической точки зрения, жертвоприношения воспринимались как форма приручения, что хорошо видно по изображениям в Кодексе Борджиа, так называемом amoxtli[18] (иллюстрированном манускрипте), созданном на плоскогорьях Центральной Америки до вторжения европейцев. На знаменитом листе запечатлен один из самых распространенных и важных ритуалов: кормление божества обезглавленной перепелкой. В роли убийцы и кормильца выступает сверххищник, полукойот-полускелет (плотоядное и смерть в одном обличии). На изображении койот только что свернул перепелке шею: в одной руке он держит тело птицы, а в другой – ее голову. Сцена также показывает, что происходит следом за этим: в тот же миг кровь начинает струей хлестать из тела птицы прямо в рот богу солнца, который представлен в виде красного персонифицированного светила, а голова перепелки тем временем падает в открытую пасть земноводного чудища, отождествляемого с землей. Эта сцена демонстрирует, насколько переплетены между собой убийство и кормление, и показывает, что те всемогущие сущности, благодаря которым появляется пища – солнце и земля, – сами нуждаются в кормлении. Как видно из этого изображения, в основе хищничества и приручения в Мезоамерике лежало понятие взаимности.

И у европейцев, и у коренных народов Америки космогонические мифы указывают на модели взаимодействия как на мощное средство формирования субъективизма. Они предопределяют, каким образом люди постигают бытие в своем мире (онтология) и какими знаниями располагают (эпистемология). Отношения людей с другими животными – будь то охота с борзыми, подражание крику обезьяны, поглаживание поросенка, обезвреживание гремучей змеи, танец в головном уборе из перьев квезаля, покупка говядины в мясной лавке, сбор фруктов для попугая, кормление оленя с рук, извинения перед лошадью – обуславливают наше восприятие самих себя и других существ. То, как люди классифицируют животных, думают о них и учатся у них, напрямую зависит от среды, в которой они взаимодействуют друг с другом. Пристальное изучение моделей взаимодействия выявляет те условия, что позволяют признавать или отрицать чужую субъектность. Обусловленные животноводством взаимоотношения послужили важной причиной для чувства отстраненности, которое европейцы испытывают по отношению к другим видам животных, и восприятия собственного «я» как совокупности ума и тела. В отличие от этого, хищничество и приручение в доколумбовой Америке выявляли общность между представителями разных видов и способствовали признанию материальности, проницаемости и непредсказуемости эго.

* * *

Книга «Приручить и укротить» подвергает сомнению устойчивый и коварный миф о животноводстве как о необходимом и неизбежном элементе прогресса[19]. Эта мысль уходит корнями в древность – в библейской притче об Исаве и Иакове можно разглядеть триумф фермера над охотником, – но представление о доместикации животных как о границе между «цивилизованными» людьми и дикими «варварами» упрочилось, когда европейцы принялись захватывать американские территории и оправдывать этим жестокость военных кампаний и лишение коренного населения прав на землю, труд и жизнь. В 1513 году один из юристов короля Фердинанда, которому было поручено найти юридическое обоснование испанского завоевания, сосредоточился на том, как indios на Антильских островах взаимодействовали с животными: они едят «рыбу, но не мясо, за исключением похожих на зайцев маленьких зверьков», и «они, будто дети, любят своих домашних птиц и зверей и не едят их, поскольку для них это все равно что есть собственное потомство». Такое поведение призывали рассматривать как одно из доказательств того, что indios лишены «разума» и «тем самым ничем не отличаются от животных»[20]. В 1544 году Хуан Хинес де Сепульведа, один их самых известных сторонников идеи, что коренное население Америки – «по природе своей рабы», утверждал: подобно тому как тело подвластно душе, «страсти разуму, а грубая скотина человеку», так и «некультурным, бесчеловечным дикарям» следует повиноваться imperio тех, кто «мудрее, могущественней и совершенней». Хотя он признавал, что оправданная война против «дикарей» принесет им немало «горя и потерь», их перевесят те «великие блага», которые эти народы получат в виде спасения души, железных орудий труда и одомашненных животных: «лошадей, мулов, ослов, быков, овец, коз и свиней»[21]. Впоследствии эта мысль получила развитие в передовых трудах плодовитых мыслителей эпохи Просвещения и ученых XIX века, утверждавших, будто одомашниванию, «как, пожалуй, ни одной другой причине, должно приписывать цивилизуемое и цивилизованное состояние ума»[22].

В наши дни предположение, что животноводство представляет собой важную веху на пути цивилизации и индикатор ее высокого развития, по-прежнему задает тон как современной научной мысли, так и общественному восприятию. Те ученые, кто отвергает любые явные высказывания об истинном превосходстве европейской культуры, все еще считают само собой разумеющимся, что европейская модель одомашнивания животных остается естественной и неизбежной составляющей прогресса. Как писал в своей революционной работе «Колумбов обмен» (Columbian Exchange) Альфред Кросби, «когда Колумб прибыл в Америку, даже самые развитые индейцы едва покинули каменный век. У них почти не было домашних животных, а те, что имелись, не производили большого впечатления»[23]. Именно на это представление опирался Джаред Даймонд, когда писал: «Неужели же народы Африки, Америки и Австралии при всем их огромном разнообразии тем не менее разделяют общие культурные преграды к одомашниванию, которых не было у жителей Евразии?»[24] Он приходит к менее европоцентричному на первый взгляд заключению, отвергая идею культурного «препятствия» к одомашниванию, и вместо этого утверждает, что обитающие на территории Африки, Австралии и Америки виды были неподходящими «кандидатами» для этого.

Предположение о неспособности народов, живущих за пределами Евразии, в полной мере принять одомашненных животных вследствие неких препятствий подкрепляет издревле существовавшее убеждение, согласно которому прогресс человечества зависит от одомашнивания. Представление об одомашнивании как об индикаторе высокоразвитой культуры особенно ярко проступает в научных трудах о коренных народах Америки. Культуры Мексики и Перу с их городами, государственностью, системой письма, институтом жречества, а также одомашненной ламой и индейкой воспринимались как более