Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

мало своенравия и кто мягок, должно обращаться с лаской и похвалой, потому что действовать с ним силой – все равно как идти против его природы»[103]. Иными словами, хороший псарь работал с «природой» собаки, а не ломал ее, понимая при этом, что природа требует внимательного наблюдения.

Охотники того времени не хуже, чем псари, знали, что в наблюдении за животным лежит ключ к тому, как его воспитывать. Они подчеркивали индивидуальность каждого животного в отдельности. Мартинес де Эспинар писал: «Если говорить о воспитании собак, совершенно ясно, что в животных, как и в людях, нет единства характеров [и] гармонии с природой. Одни из них холерики, другие флегматики, и согласно тому, какой из двух темпераментов свойствен собаке, она склонна преследовать ту или иную дичь»[104]. Егеря были прекрасно осведомлены о разных способностях своих собак и верили, что собаки тоже обладают подобной интуицией. Когда две собаки расходились в том, где скрывается дичь, то, по словам Матеоса, свора «бежала за лучшей собакой из четверки, потому что они сами хорошо представляли и знали, кто из них лучший, даже лучше, чем сами охотники, и поэтому подчинялись [этой собаке]. И мы видим здесь, в Кастилии, когда отпускаем собак на охоте и когда та, которая ни на что не годна и обманывает, задирает морду и зовет других за собой, они, понимая все, не обращают на нее внимания и продолжают охоту, но как только их позовет perro de opinion [собака с хорошей репутацией], они тут же следуют за ней»[105].

На страницах сочинений об охоте, в том числе соколиной, животные-вассалы проявляют яркую индивидуальность: одни из них умнее, другие глупее. Лошадям приписываются знаки зодиака[106]. Одни собаки известны тем, что лучше остальных идут по следу, другие склонны поддаваться на уловки и провокации коварного кабана, хитрого оленя или ловких зайцев[107]. Признание уникальности каждого вассала легло в основу эффективного обучения и вместе с тем стало частью памятных обычаев охоты. Эти достопочтенные собаки обрели родословные, не менее внушительные, чем у их знатных хозяев. Почти сто лет спустя после покорения Гранады один из трактатов по охоте превозносил пса по кличке Махома за его службу в качестве «бравого воина, сражавшегося против мавров». Арготе де Молина поименно перечислял и восхвалял охотничьих собак из псарен Филиппа II. Магистр ордена Сантьяго Лоренсо Хуарес де Фигероа заказал алебастровую статую любимого пса Амадиса, чтобы украсить ею свое надгробие[108]. Подобным же образом удостаивались почета и особо отличившиеся во время охоты лошади, как, например, конь Филиппа IV Гихарильо, в котором признавали «больше ума, чем силы»[109]. В XV веке кастильский гранд Педро Лопес де Айала, автор труда о соколиной охоте, увековечил память о соколе по кличке Батафуего (Огненный Сапог), который, несмотря на небольшой размер, мог убивать журавлей[110].

Пристальное наблюдение и изучение способствовали возникновению более тесного взаимодействия. В случае с животными-вассалами оно перерастало в сотрудничество. На охоте – будь то охота par force de chiens («при помощи собак», хорошо организованное действо с участием разных пород), соколиная охота или охота на птиц – в таких животных видели опытных партнеров: они оказывали ценные услуги по перевозке, выслеживанию и убийству дичи. Мартинес де Эспинар прямо указывает на зависимость охотника от собаки: «Без нее охотник не может заниматься охотой: он не найдет, где прячется зверь, не настигнет его, чтобы убить, только собака делает это возможным… потому что [собака] знает окрестности не хуже, чем дичь, и нет ни одной ямы или лощины, какой бы укромной она ни была, куда [она] еще не ступала бы»[111]. Случалось, охотники направляли собак в поисках следов или логова зверя, а случалось, собаки сами вели охотников – например, когда улавливали верный запах или, как в случае с борзыми, замечали промелькнувшего вдалеке оленя[112].

Вероятно, чертой, которая лучше всего подчеркивала значение интерсубъективности в отношениях охотника с животным-вассалом, служила необходимость возникновения обоюдной привязанности как основы сотрудничества. В пособиях по верховой езде говорится, как важно «холить» лошадь, и рекомендуется «носить мягкие перчатки, протирать коню морду и отдельно ноздри надушенным мягким платком, ибо чистота и свежесть есть те две вещи, которые доставляют коню удовольствие»[113]. Жан дю Фуйю прямо утверждал, что толковый псарь или слуга должен любить собак. Глубокая эмоциональная связь с лошадьми, собаками и хищными птицами приводила к тому, что хозяева заказывали художникам их портреты и оплакивали их кончину[114]. Среди всевозможных жанров охотничьей литературы заметнее всего язык любви проступает в руководствах по соколиной охоте. В одном из английских пособий сокольничим предлагают бережно обращаться с птицей, «позволяя ей подолгу сидеть на руке, привычно поглаживая ее и играя с ней крылом мертвой дичи или чем-то подобным, а также часто и подолгу глядеть ей в глаза с выражением любви и ласки, тем самым приучая ее к себе»[115].

Общению между людьми и животными-вассалами придавалось важное значение. Матеос, например, описывает, как гончие сообщали своим хозяевам о серьезности нанесенных кабану увечий. Если зверь тяжело ранен, собака начнет лаять «очень быстро, а если нет, [залает] poco a poco (потихоньку)». Охотники отвечали собаке, «воя как волки, и тогда [она] знала, что хозяин рядом»[116]. Для Николаса Кокса, автора английского руководства по охоте, способность собак следовать командам служила признаком их «разумности… ибо как охотник знает язык своих собак, так и они понимают его речь и все, что он им говорит, столь же прекрасно, сколь мы отличаем голоса наших друзей и знакомых от всех остальных»[117]. Не меньший смысл двустороннее общение имело и для обучения хищных птиц. Саймон Лэйтем объяснял, что хорошо обученный сокол всегда внутренне сосредоточен и прислушивается к вашему голосу в надежде на приятное вознаграждение»[118].

Сотрудничество между охотниками и животными-вассалами было настолько насыщенным, что порой гармония между ними вызывала ощущение проницаемости границ, объединения разных начал, какое возникает между людьми во время коллективных обрядов, телесной близости и медитации[119]. Некоторые нейробиологи говорят о «слиянии тел», когда исследуют те отделы головного мозга, которые отвечают за достижение компромиссов в общем пространстве. По их мнению, мозг воспринимает личное пространство – область, непосредственно окружающую человека, – как часть тела и «при помощи особой процедуры картирования присоединяет это пространство к телу»[120]. За несколько столетий до этого мастера верховой езды точно так же описывали идеальный союз лошади и наездника. В 1584 году Джон Эстли, автор книги «Искусство верховой езды» (The Art of