Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

людям эти отношения и сколько труда и внимания они требовали. Охотники-аристократы заботились о своих хищных птицах, лошадях и борзых, а пастухи проникались глубокой симпатией к овчаркам и группке избранных овец или коз, считая их mansos (ручными) и приходя в ужас от одной только мысли, чтобы их зарезать. Тем не менее подавляющее большинство одомашненных животных в Европе – те, кого принято называть скотом, – не удостаивались такого обращения. То удовольствие, с каким европейцы общались с животными, чаще всего было побочным продуктом их совместных усилий, необходимых во время охоты или на выпасе, тогда как у коренных народов Америки радость от дружеского общения с другими видами живых существ вполне могла быть самоцелью. На эту мысль наводит название, которое женщина из народа тупинамба в XVI веке дала своему попугаю ара (cherimbaue, или «то, что я люблю»), прирученному ламатину, доставлявшему «радость всему острову» Эспаньола, и трем свиньям, ставшим «друзьями и доброй компанией» для одного из аборигенов. Колонизаторы и сами оказались втянуты в систему отношений, выстроенную посредством приручения. Начало этому было положено, когда по прибытии на Багамы Колумб принял в дар ручных попугаев. А продолжилось все тем, что в Европу завезли ручных зверей, выращенных коренными жительницами Америки.* * *

Книга «Приручить и укротить» предлагает по-новому взглянуть на историю субъективизма и взаимоотношения человека и животных. В последние годы ученые из разных сфер знания подвергают сомнению обоснованность антропоцентризма и представлений об исключительности человека. По наблюдениям этологов и специалистов по поведению животных, способности и склонности к познанию, языку, эмпатии, эстетическому восприятию, а также другие черты, когда-то считавшиеся исключительно человеческими, на самом деле присущи многим видам животных[39]. Философы отвергают «кантовского субъекта», в основе которого лежит разум, и вместо этого, по словам Кэри Вулфа, показывают, «как свойственные всем нам телесность, смертность и конечность делают нас… “собратьями” в том, что касается таких традиционных маркеров этического восприятия, как умение мыслить, способность приходить к обоюдным соглашениям или достигать взаимности и так далее»[40]. Теоретики, среди которых Донна Харауэй, Бруно Латур и Джейн Беннетт, подчеркивают общность живого и вещественного и стремятся развенчать идею о дихотомии природы и культуры[41]. Историки тоже предпринимают попытки рассматривать животных как акторов исторического процесса, перестают расценивать их в качестве «объектов исследования» и пишут труды, где они, по словам Эрики Фадж, выступают «существами, способными менять этот мир»[42]. Исследователи Латинской Америки, среди которых Марта Фью, Зеб Торторичи и Абель Алвес, находятся в авангарде разработки методов для таких исторических исследований[43].

В этой книге я рассматриваю концепцию агентности животных, не опираясь на труды западных ученых и философов. Субъектность и агентность животных «открыли» вовсе не европейцы и не их американские потомки. Осознание того, что у человека и животных общее происхождение и потенциал, возникло задолго до Дарвина и Деррида[44]. Коренные народы Америки сегодня, как и много веков назад, признают и превозносят субъектность других существ и духовное родство сквозь видовые барьеры[45]. Поэтому я рассматриваю вопрос о субъектности человека и животных с другого ракурса. Я начинаю с рассуждений о том, как взаимодействие способствует возникновению субъектности. На этот подход меня отчасти вдохновили такие ученые, как Мишель Фуко, который отвергает идею универсального, трансисторического «я» и вместо этого утверждает, что «“я” следует рассматривать как коррелят технологий, созданных и развитых в ходе нашей истории»[46]. Меня также побудило к этому замечание философа Коры Даймонд, что «при помощи экспериментов с Уошо [шимпанзе, которая стала объектом научных исследований и освоила американский язык жестов] и наблюдений за дельфинами нельзя выявить различия между человеком и животными». На самом деле, указывает она, наши представления о других животных складываются во время непосредственного взаимодействия с ними, а не в процессе абстрактных исследований: «Мы узнаем, что такое человек, в том числе, когда мы сидим за столом и едим их. Мы вокруг стола, а они – на нем»[47]. Харауэй тоже делает акцент на «непрерывном “вживании”» в отношениях человека с другими животными[48]. Иными словами, телесный опыт общения с животными влияет на то, как мы ощущаем субъектность самих себя и окружающих[49]. Субъектность представляет собой способ восприятия своего «я» – его характерных черт, его расположения внутри или вне тела, его контуров, его податливости и проницаемости, – и это восприятие протекает во взаимоотношениях с другими предметами и живыми существами.

* * *

Историкам, а вместе с ними ученым, кинематографистам и другим рассказчикам приходится решать, с чего начинать, чем заканчивать и что включать в свое повествование. И хотя я отдала предпочтение широкоугольной оптике применительно к категориям пространства и времени, я отнюдь не уверена, что временные рамки longue durée по сути своей превосходят все остальные. Подобно тому как кинематографисты выбирают между крупным планом, раскрывая натуру героя, или широкоугольным объективом, показывая пейзаж, а ученые в одних случаях задействуют снимки со спутника, а в других – электронный микроскоп, я намеренно прибегаю к таким рамкам, чтобы выявить отдельные черты исторического прошлого, признавая при этом, что некоторые детали останутся заслонены от нас и даже невидимы. Такой выбор средств продиктован моим желанием равномерно рассмотреть историю Европы и доколумбовой Америки[50].

И все же тем ученым, кто занимается исследованиями современного Атлантического региона на ранних этапах его истории, хорошо известно, что источники сами по себе являются продуктом чрезвычайно асимметричного соотношения сил. Исторический труд, где европейские и коренные народы были бы представлены на равных, требует многообразия подходов, адаптированных к разнообразию источников. Большинство из наиболее ценных документов по истории Большой Амазонии и Мезоамерики начала Нового времени неотделимы от колониального контекста, в котором они создавались. Однако из-за различий между коренными народами до прибытия европейцев и из-за стратегий европейских колонистов на этих территориях обилие и характер этих свидетельств сильно варьируются. Бразильский антрополог Апаресида Виласа отмечала, что «будничная жизнь в лоне семьи, в окружении близких составляла основной предмет интереса местных жителей, но при этом казалась слишком хаотичной и обыкновенной, чтобы стать темой исследований» для антропологов (в большинстве своем мужчин), «которых больше увлекало изучение экзотического, чем повседневного»[51]. В связи с этим современные антропологи воспроизводили предрассудки своих предшественников – конкистадоров и миссионеров. Нельзя сказать, что упоминания о проявлениях заботы, необходимой для приручения животных, совершенно отсутствуют в колониальных архивах, однако же получить всеобъемлющую картину этого явления можно, лишь собрав эти фрагменты воедино. Поэтому я отбираю фрагментарные упоминания о широком диапазоне сообществ, чтобы выявить модели, характерные для разрозненных народностей Южной Америки. После этого я везде, где только возможно, внимательно отыскиваю