Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

признали несомненные памятники галло-римского Красноречия. Эти проповеди, которые, как и все париетические произведения Средневековья, обозначены под заглавием «гомелии», «наставления», могут быть разделены на различные классы, включающие: 1) толкование и объяснение книг Священного Писания, Ветхого и Нового Завета; 2) речи, произнесенные по случаю религиозных торжеств и великих годовщин, таких как день Рождества, смерти, воскресения Христа; 3) похвалы мученикам и святым, предлагаемым в качестве образцов; 4) догматические рассуждения; 5) нравственное и практическое наставление.

Откровение, рассматриваемое как источник не только веры, но и всякого положительного знания; Церковь, рассматриваемая как хранительница истин откровения – вот неизменная исходная точка догматической проповеди. Нужно верить, но не пытаться постигнуть. Бог ускользает от разума, который хочет Его постичь, и смирение, которое молчит, знает больше, чем гордыня, которая рассуждает. Несмотря на это абсолютное предписание, гордыня рассуждала. Догмат подвергался нападкам со стороны арианства; следовательно, проповедь должна была, в свою очередь, обрушиться на арианство. Эта ересь, отделяя Христа от совечной Троицы, низводя Его до человеческих масштабов, одновременно сводила к чистому деизму религию откровения, и перед этим утверждением ораторы, как и католические писатели, стремились сохранить между тремя лицами Троицы единство сущности, могущества и воли, одновременно доказывая в лице Сына двойственный характер Бога, ставшего человеком.

Нравственное наставление, всегда проистекающее из Евангелия, отмечено всем величием, всей простотой этой бессмертной книги. Проповедники не обсуждают долг; они утверждают его и оставляют в стороне все отвлеченные доказательства. Служить и почитать Бога – вот высшая, абсолютная цель, которую они назначают всем действиям человеческой жизни. Этот принцип, будучи раз установлен, они доказывают, с одной стороны, что человек всегда может выбирать между злом и добром; с другой – что он несет в себе необходимые светильники, чтобы различать добро и зло, и что сила, приходящая свыше, всегда помогает ему в свершении добра. Свободная воля, совесть и благодать – вот тайна человеческой судьбы, разрешенная во всех своих загадках.

Всегда простые, когда они излагают правила практической жизни, галло-римские проповедники иногда ощущают в себе пробуждение воспоминаний о формах языческой литературы, когда им приходится праздновать какую-либо великую религиозную годовщину, рассказывать о духовных битвах святого или кровавых сражениях мученика. Об этом можно судить по следующему отрывку, извлеченному из проповеди на праздник Пасхи: «Вечная ночь озарилась неведомым сиянием, когда Христос сошел в ад. Стоны прекратились; цепи проклятых были разбиты; палачи затрепетали при виде Сына Божия; слепые стражи этих подземных и темных мест повторяли друг другу: «Кто же этот, столь грозный видом и сияющий блеском, подобным блеску снега? Тартар никогда не принимал такого гостя: это кредитор, а не должник, это судья, а не преступник; он пришел повелевать, а не страдать. Спали ли привратники ада, когда этот враг пришел постучать в наши врата? Если бы какие-либо грехи запятнали Его, Он не рассеял бы Своим светом наших мраков. Если Он Бог, что делал Он во гробе? Если Он человек, как освобождает Он мертвых?»

Видя смешение здесь слов «тартар» и «ад», чувствуешь, что находишься на еще нечеткой границе двух культов. Иногда даже мифология появляется, так сказать, с удивительной наглостью, как в этих местах из проповеди о воскресении Христа, где оратор сравнивает Бога, ставшего человеком, с Антеем, стремясь доказать тем самым, что Спаситель мира, подобно великану языческих преданий, коснулся земли, чтобы вернее одолеть Грех, который есть отец Смерти. Впрочем, если языческие предания проявляются таким образом в некоторых, особенно литературных, отрывках, то, касаясь нравственных вопросов, чувствуешь, что царству ложных богов пришел конец без возврата; чувствуешь это по таким максимам: «Всякое богатство дурно и преступно, когда оно несправедливо распределяется тем, кто им обладает. Мало не отнимать у других; нужно также давать тем, у кого нет. Бедность, несправедливости, от которых страдают, скорби никогда не могут быть несчастьем для христианина: несчастен только тот, кто вредит другим».

Эти проповеди первых веков, авторы которых даже неизвестны нам по имени, составляют, вместе с легендами, как справедливо заметил г-н Гизо, самую важную часть литературы этих варварских времен. У народов не было иного наставления, кроме проповеди; епископы и священники не имели более постоянного занятия, чем проповедь. Поэтому церковные историки, рассказывая о жизни этих апостолов первоначального христианства, превозносят чудеса их слова наравне с чудесами их милосердия. Каждая эпоха в римской Галлии имеет своих прославленных ораторов. В четвертом веке это святой Иларий Пиктавийский, прославившийся борьбой с арианством, которого святой Иероним прозвал «Роной христианского Красноречия», выражая тем, что речь его была стремительна, как воды этой реки, самой бурной в Галлии; это венгр святой Мартин, который первым перешел в наступление против эмблем политеизма, святой Мартин, который, пренебрегая законами Констанция, еще действовавшими в Империи, низвергал статуи ложных богов, разрушал их храмы и обходил самые уединенные местности в поисках прозелитов среди населения, которое не покорила даже сама римская цивилизация. Красноречие этого пламенного апостола было просто и грубо, как люди, к которым оно обращалось. Хотел ли он проповедовать милосердие? «Видите ли вы, – говорил он внимавшим ему крестьянам, – видите ли вы эту овцу, возвращающуюся с стрижки? Она исполнила заповедь Евангелия: у нее было две одежды, она отдала одну, чтобы одеть нагого. Поступайте так же, вы другие!» И сам он поступал, как овца: разрывал свой плащ, чтобы покрыть им бедных.

Святой Мартин умер в конце четвертого века, основав около 360 года в Лигуже близ Пуатье первый монастырь в Галлии. Следующий век, словно чтобы утешить Галликанскую Церковь от этой великой утраты, дал ей Евхерия Лионского, Фавста, Илария Арльского, Германа Оксеррского, святого Павлина Бордоского, отличившихся своими добродетелями в той же мере, что и красноречием. Проповеди святого Евхерия не дошли до нас; но известно по свидетельству Мамерта Клавдиана, слышавшего его проповедь в лионской церкви Маккавеев, что его ученость равнялась его красноречию и что он занимался на своей кафедре природой души, вопросом, который вместе с вопросом о благодати привлекал в пятом веке все великие умы христианского мира. «Слово» святого Павлина о милостыне, «Надгробная похвала» святому Гонорату, произнесенная святым Иларием Арльским; «Слова» Фавста, некоторые гомилии святого Мамерта и святого Валериана – вот единственные известные памятники галло-римского Красноречия пятого века. В них находят, наряду с еще ощутимым влиянием весьма развитой литературной культуры, самые благородные чувства, какие может внушить христианство, – рвение, соединенное с терпимостью, любовь к людям, милосердие; и, читая их, часто вспоминаешь то, что Сидоний Аполлинарий говорил об одном христианском ораторе, своем современнике: «Он своими наставлениями учит хорошо говорить и хорошо жить; но