Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

лучшее сочинение этого рода. Но те, кто действительно способствовал прогрессу Поэзии в Голландии и даже установил язык этой страны, – Рёмер Висхер (15…–1612) и Шпигель (1542–1612). Дочери Рёмера, Анна и Мария, поэтессы, как и их отец, также не были без влияния на эту революцию. Рёмер отличался наивностью; его дочери, особенно Мария, – тонкостью шутки и деликатностью чувств. Их поэзии состоят главным образом из небольших смешанных пьес, эпиграмм и мадригалов. Шпигель, прозванный голландским Эннием, первый подчинил голландское стихосложение твердым правилам в своей поэме «Зерцало сердца». Он ввел, в частности, чередование мужских и женских рифм, окончательное принятие которого было обеспечено лишь знаменитым Хоофтом в семнадцатом веке.

Этот последний, открывающийся век есть предел, назначенный нашему рассмотрению национальной Поэзии в Европе. Подводя итог, выходит, что шестнадцатый век, давший Испании Лопе де Вега, Португалии Камоэнса, Англии Шекспира, Италии Ариосто и Тассо, дал им величайшие поэтические умы, коими эти разные страны гордятся и поныне. Но, произведя Малерба во Франции, шестнадцатый век оставил, так сказать, семнадцатому честь усовершенствовать его труд. Все иностранные поэты, которых мы только что назвали, либо в сущности, либо в форме, сохраняют более или менее следы труда, стоившего их рождения; после шестнадцатого века природа, словно утомленная своим усилием, кажется, отказала навсегда свои недра оплодотворению последующих веков. Для одной Франции она сохранила, удесятерила свои производительные силы, и век Людовика XIV, собравший их плоды, есть эпоха тех поэтических шедевров, идеальное совершенство которых делает мало вероятным, что природа пойдет когда-либо дальше.

О ЛАТИНСКОЙ ПОЭЗИИ.

Современная Поэзия – прямая наследница этого рода Поэзии; ее древнейшие памятники являют тому неопровержимые свидетельства.

Встречают самое большее в шестом веке несколько латинских стихов, сотканных из лоскутов классического стиля, схваченных наугад; почти все они абсолютно никуда не годятся. В седьмом веке Фортунат, епископ Пуатье, напоминает, но издали, гений Мамерта, Седулия и Авита, поэтов пятого; он сочинил религиозные элегические поэзии, темные и сплошь утыканные ошибками в количестве, и гимны, из которых прекраснейший, «Vexilla regis», оспаривается у него. Нужно спуститься после него до десятого века. Тогда Гротсвита, аббатиса Гандерсгеймская, пишет похожей, если не худшей латынью, чем у Фортуната, христианские комедии в подражание Теренцию и другие благочестивые поэзии. Все биографы согласны отдавать ей первое место среди латинских поэтов ее времени: справедливее было бы сказать, что никто не оспаривал его у нее. Ее поэзии оттого не менее жалки.

Латинская Поэзия, которая в промежутке между десятым и двенадцатым веком произвела лишь плохие леонинские рифмы или опыты правильными гекзаметрами, почти столь же плохими, немного улучшается и иногда даже имеет движение и жар под пером Гюнтера, автора «Лигурина», поэмы в десяти книгах о войнах Фридриха Барбароссы (1160); Филиппа Готье из Лилля, написавшего «Александриду» (ок. 1177), другую поэму в десяти книгах об Александре Великом; Гийома Ле Бретонца, которому мы обязаны «Филиппидой», в двенадцати песнях, о подвигах Филиппа-Августа (ок. 1200); Иосифа Исканского, англичанина, чья «Троянская война» и «Антиохиада» есть, по суждению Уортона, чудо классической композиции для эпохи (ок. 1200). Несмотря на их многочисленные недостатки, у этих разных поэтов видят реальный прогресс в классических познаниях и признаки более чистого вкуса в Европе.

В тринадцатом веке Ален де Лилль, прозванный Обращенным, умерший в 1294, пишет нечто вроде героической поэмы в десяти книгах против Руфина Клавдиана и озаглавливает ее: «Анти-Клавдиан»; это невнятица и непостижимый хаос. Невежество писателей этого века невероятно; оно касается не только чистоты латинского языка, но и простейших правил грамматики. Стихотворцы потеряли всякое понятие о просодии и впали в леонинские рифмы и акростихи.

Петрарка реабилитирует латинскую Поэзию. Он был более горд своей «Африкой», чей сюжет – конец второй Пунической войны, чем сонетами и одами, его обессмертившими. Написанная с элегантностью, но с вычурностью, эта поэма превосходит всю латинскую стихотворную продукцию Средних Веков; и если она не блистает правильностью (она изобилует ошибками в просодии), она блистает, несомненно, большим вкусом. Его «Эклоги», большей частью сатиры более или менее замаскированные на авиньонский двор, стоят больше его «Африки», больше также «Эклог» Боккаччо, далеких от посредственности.

К концу четырнадцатого века происходит явное различение между чистой латынью и испорченным идиомом Нижней Империи: это истинная эпоха возрождения древних словесностей. Тем не менее, латинские поэты еще грубы до Маффео Веджио, умершего около 1458. Его тринадцатая книга «Энеиды» есть лучшее, что есть до Полициано. После Маффео Веджио нельзя отказать в почетном упоминании Мамбрицию из Милана; двум Верино из Флоренции и Ланчино Курцию из Милана. Стихи Полициано отличаются энергичным чувством римских красот. Его слух превосходен, и его ритм, за несколькими выражениями, музыкален и вергилианский, но он слишком обилен, слишком описателен; кишит терминами, которые не оправдывает ни один авторитет; он вял иногда, изнежен, и поэт обнаруживает любовь к уменьшительным, доведенную, следуя моде своего природного языка, за все пределы. Полициано имеет всё, чтобы быть восторгом школьника и вовлечь его на ложный путь; зрелый человек, напротив, прочтет его без опасности и всегда с удовольствием. Двое Филельфо, один из которых оказал важные услуги филологии, написали едва ли не бедные стихи. Они едва равны в этом отношении двум Строцци из Феррары; Котте из Вероны; Эрмиго Гайядо, португальцу; Ауреллио из Мантуи, и уступают Дж. Атилио, немцу Конраду Цельтису и Криниту (Пьетро Риччи) из Флоренции. Баттиста Мантуанец по дате своих сочинений принадлежит к этому периоду. Он был и долго продолжал быть поэтом школ. Репутация его была безмерна. Эразм говорит, что потомство едва ли поставит его ниже Вергилия: маркиз Мантуанский даже не делал этой разницы, ибо воздвиг каждому статую бок о бок. Давно уже Мантуанец полностью заброшен и не находит даже места в большинстве сборников латинской поэзии. Его эклоги и сильвы – наименее плохие из его многочисленных трудов. Имя, вполне превосходящее все те, – Понтано; однако самая известная из его элегий, та, что он обращает к жене о перспективе мира, далека от восхитительных стихов Полициано о смерти Овидия; но он сохраняет преимущество в своих гекзаметрах, которые более отполированы и столь же гармоничны. Его лирические стихи имеют меньше силы, чем грации; они много выиграли бы, будучи немного очищенными от того томного тона, что их приедает и который был тогда очень общим в современной Поэзии. Поэтические произведения Понтано, напечатанные впервые в 1513, достойно открывают шестнадцатый век.

С 1500 до 1530 замечают среди современников или непосредственных преемников Понтано: Франческо Конти (Квинтиана) из Брешии, производившего стихи тысячами и за это прозванного товарищами «Мусейон» (храм Муз); Аугурелли