Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

и другие нерегулярности ритма, такие, что наводят на мысль о другой возможной проблеме: синдроме Бругада, заболевании, которое свело отца и Трампа в середине девяностых. Отец был встревожен намеками на Бругада, которые он увидел на ЭКГ Кристины, потому что бета-блокатор, который она принимала – пропранолол, – опасен для пациентов с Бругада, не говоря уже о его рискованности для плода. Потратив дополнительное время, чтобы изучить полную медицинскую историю Кристины, отец ей сказал, что ничего из услышанного не убеждает его, что у нее нет Бругада, и единственный способ узнать это точно – провести генетический анализ, на который даже в ускоренном режиме потребуется около шести недель. Учитывая, что пропранолол потенциально вреден для ее будущего ребенка, отец посоветовал ей серьезно подумать о том, чтобы прервать его прием до проведения необходимого теста, а может быть, и на весь срок беременности, каков бы ни был результат теста. Совет этот был дан с обычной тревожащей медицинской уклончивостью: как специалист, лишь только что ознакомившийся с подробностями ее истории, он может лишь ее проинформировать, решение же она должна принять сама со своим кардиологом. Отец вспомнил, что она добивалась от него более определенного ответа.

– Простите, доктор, если я спрошу, – у вас есть дочь?

– Нет, – ответил он после некоторого колебания.

– Если бы она у вас была, и у нее был бы такой случай – что бы вы сказали ей делать?

Я представил себе этот момент – Кристина на осмотровом столе, смотрит на него через плечо, отец уже у двери, взялся за ручку – я вижу, как отец ощущает нечто, заставляющее его остановиться. Зная, что так делать не надо, он все же идет на этот мысленный эксперимент. Потом он наконец говорит:

– Я бы ей сказал отменить пропранолол.

Кристина последовала его совету.

Через две недели она и ее нерожденный ребенок были мертвы.

2.

Впервые я услышал об этом наутро после того, как приехал из Чикаго вытаскивать отца из-за решетки. Было это в конце октября 2017 года, и у меня шла финальная неделя репетиций перед премьерой моей последней пьесы. Я в тот вечер допоздна сидел в репетиционном зале с телефоном на беззвучном режиме, почему и пропустил его звонок из полицейского участка. Он оставил сообщение, наговоренное нечетким неохотным прерывистым басом, никак не похожим на его обычный голос: «Бета. Я в тюрьме в Элм-Бруке. Можешь позвонить Бенджи. Он сказал, что ты можешь приехать и забрать меня, если получится».

Бенджи был не его адвокат, а заместитель начальника полиции городка Элм-Брук – небольшого, в основном благополучного пригорода, где прошло мое детство и где по-прежнему жил мой отец. Мы с Бенджи вместе учились с третьего класса, были в одной летней группе по плаванию и в команде «Подземелий и драконов», оба были защитниками в школьной футбольной команде и в выпускном классе оба были членами школьного совета. Я знал его родителей, он знал моих. Он был единственным из моих школьных друзей, который зашел выразить соболезнование после появления некролога моей матери в местной газете. У его матери была продолжительная тяжелая болезнь, которая заставила его вернуться домой после колледжа. Когда его мать умерла, он остался в Элм-Бруке, женился на нашей однокласснице по имени Джесс и поступил на службу в местное отделение полиции.

Я вышел из театра. На улице стоял зябкий пасмурный вечер. Шум дороги и далеких электричек отдавались эхом от кирпичных и стеклянных фасадов, торчащих повсюду в этой части Чикаго-Луп. Когда я проходил по тротуару с телефоном возле уха, ожидая ответа из полицейского участка Элм-Брука, из ближайшей кухни меня обдал запах жареного мяса.

– Департамент полиции, – наконец ответил женский голос. – Чем могу быть полезна?

– Заместителя начальника Фитцсиммонса, пожалуйста.

– Вы по какому делу?

– Мне позвонил отец, который, как я понимаю, там у вас…

– Да-да, – ответила она, явно будучи в курсе дела.

– Он мне оставил сообщение позвонить Бенджи.

– Подождите, пожалуйста, – сказала она, переключая соединение и бросая меня в середину какого-то венского вальса. В витрине на той стороне улицы видно было отражение маркизы театра как раз надо мной, и там только что возникло название новой моей пьесы. «Долговой купец», гласили кроваво-красные печатные буквы. Ниже – безвредное, но раздражающее непотребство: ошибка в моем имени – буква убежала из фамилии в имя. Музыку прервал голос девушки на телефоне: «Соединяю, сэр». И после долгого молчания я услышал его голос, это своеобразное носовое урчание, и вспомнил весь облик: широкое веснушчатое лицо, светлые курчавые волосы, терпеливая непритязательная основательность – все это мало изменилось со школьных лет.

– Привет, старый друг.

– Привет, Бенджи. Как она, жизнь?

– Не жалуюсь, не жалуюсь. Слушай, учитывая все обстоятельства – ты сейчас в Чикаго? Я правильно понял? У тебя там что-то готовится?

– Ага. В понедельник премьера.

– Да, на Фейсбуке видел. Я тебя читаю.

– Это приятно слышать.

– Да ладно, это же потрясающе!

Его энтузиазм меня тронул, но я не очень понимал, как на него реагировать.

– Бенджи, а что там с моим отцом?

– Ага, – ответил он, не до конца оставив свой лучезарный тон. – Ты знаешь, тут есть новое казино – ну, чуть дальше, чем средняя школа была…

– Знаю.

– Ну, Джесс там работает дилером, и последние месяцы у нас с ней смены совпадали. Я ее забирал после работы. Не знаю, в курсе ли ты, но твой отец проводит там много времени…

– Некоторое понятие имею.

– В общем, он хорошо перебрал сегодня, устроил шум, появилась охрана, и его типа вывели оттуда довольно злого. Я пошел за ним на парковку и увидел, что он садится в свою машину. Понимаешь, он едва не падал, вряд ли даже видел отчетливо, и собрался за руль? Я его остановил, пока он не выехал на дорогу, получилась некоторая возня, но я на него надел наручники и привез сюда.

– Погоди, так ты его арестовал?

– Я был не на службе, так что просто привез его сюда, а записывать не стал. Сейчас он спит.

– В камере?

– Ага. Я просто вот не знаю – думал, можно бы сообщение послать. Его не первый раз замечают в казино в таком виде. Джесс говорит, последнее время стало хуже. Он хороший человек. Я никогда не забуду, как он лечил моего старика, когда тот болел. Ну, я и решил, что слегка опомниться ему не повредит. Я знаю, что ты в Чикаго, понимаю, что это лишний геморрой, но если бы ты его смог приехать и забрать его сам, ну, в общем, было бы намного проще…

– Не вопрос, прямо сейчас еду. Нормально, если буду в половине двенадцатого?

– Более чем. Я поеду домой детишек укладывать, скину тебе мой сотовый. Свистни, когда подъезжать будешь, я приеду.

– Спасибо, Бенджи. Очень предупредительно с твоей стороны.

– Ну, я ж тебе сказал, твой отец – хороший человек.

* * *

Дорога домой была прямым путем по федеральному шоссе, девяносто четыре мили, движение свободное, как сообщил мой айфон – на котором я провисел почти всю дорогу в совещании с креативщиками производственной команды. У нас было три дня до первого представления, а ведущий актер все еще не знал своих реплик. Вечерний прогон оказался почти катастрофой, и режиссер была убеждена, что вопрос тут психологический. Она считала, что упомянутый актер еще не преодолел своих изначальных мрачных предчувствий насчет этой