Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

роли. Перед тем, как он ее на себя взял, он высказал беспокойство, что персонаж – более чем отчасти вдохновленный Риазом – выписан слишком неоднозначно в том, что касается центральных моральных вопросов. Он не знает, жаловался актер, играть ему героя или негодяя. «А если ни того и ни другого?» – спросил я его на встрече за ужином в Нью-Йорке, которую организовали нам наши агенты. «А если и того, и другого?» – возразил он застенчиво, откусывая гренку,

Мне уже приходилось это делать – обхаживать звезд за едой или выпивкой, обмениваться комплиментами, обнюхивая друг у друга тщеславие. Приходилось, и никогда как следует не получалось. Ну ведь вреда не будет, если в этот раз подыграть? – думал я. Я уступил этому возражению – путем ненужной лести его уму, – но об этом потом пожалел. Он мои ободрения воспринял как разрешение на создание своей версии персонажа – полностью легковесного и одномерного, абсолютно безразличного к диапазону более темных тонов, который был сущностью драматургической сложности всей пьесы. Его слащавый подход не работал в репетиционном зале и еще меньше работал, когда мы перешли в декорации. Режиссер хотела, чтобы я прогнулся и дал ему на откуп некоторый сценический вопрос; эпизод, который мне сразу не понравился, когда он ввел его на ранних стадиях репетиции: в первой сцене пьесы он без нужды давал деньги работающему на него персонажу. Жест этот был неуместен, драматургически неоправдан, но актер очень много сделал, чтобы встроить его в свои действия на сцене. Когда я попросил его объяснить, зачем он это делает, он прочел нам поучение о важности какого-нибудь момента «кошкоспасания» – так он называл любой ранний момент сюжета, когда герой делает что-то, что нравится публике (как вот Сигурни Уивер, объяснял он, спасает кошку Джонси в первом своем появлении в «Чужом»). «В вашей пьесе нет кошкоспасания, я вам услугу оказываю». Я в ответ расхохотался в голос. Дальше было только хуже. Каждый раз, когда я видел, как он устраивает свою кошкоспасательную чушь, я просил его прекратить. Он не прекращал. Потом он сказал режиссеру, что не хочет больше ничего слышать от автора. Накануне он в декорациях сделал это снова, и я вылетел, хлопнув дверью. Ситуация сложилась патовая, и режиссер считала, что это из-за наших натянутых отношений он не может запомнить свои реплики. По телефону она мне советовала уступить: «Да отдайте вы ему эту сцену, пьесе она не вредит. Если увидит, что вы уступили, у него будет чувство, что он что-то выиграл, и это его подстегнет. Вот не удивлюсь, если на следующий день реплики у него от зубов отскакивать будут».

Я не очень верил, что этого одного хватит, но сказал, что интересно будет попытаться.

Наш разговор закончился, когда показался поворот на Элм-Брук. Моросящий ровный дождик шел еще от самой границы Висконсина, и здесь, где съезд с шоссе и дорога в город были вымощены бежево-серым с искрой бетоном, мокрая поверхность сверкала под уличными фонарями. Центр города был в двух милях под уклон, а полицейский участок находился рядом с железнодорожной насыпью, в здании, где размещалась еще и местная библиотека. Я заехал на свободное место рядом с единственным припаркованным полицейским автомобилем перед зданием и вышел как раз под гудок проезжающего товарняка.

Внутри здания стук колес проезжающего поезда звучал неожиданно близко, вплывая в открытое зарешеченное окно камеры, где похрапывал, лежа на боку, мой отец, укрытый одеялом с эмблемой «Грин-Бей пэкерз». Камера была просторной и чистой, из мебели были только нары из полированного дерева, где спал мой отец. Бенджи отпер дверь, распахнул ее и зашел. Склонился возле нар и осторожными прикосновениями стал будить отца. Тот проснулся, что-то буркнул, повернулся, поднял голову. Заспанные глаза подозрительно прищурились, когда он узнал Бенджи, потом вдруг расширились в тревоге, когда он увидел меня, стоящего за решеткой. Вид у него был, подумалось мне, как у испуганного ребенка, беглеца из дома.

– Привет, па, – сказал я осторожно, надеясь его успокоить, но он лишь вздохнул и снова уронил голову на нары.

– Теперь я могу идти? – спросил он с напором, задиристо. Бенджи промолчал. – А? Я спрашиваю, я могу уйти?

– Вы свободны. И раньше были свободны – просто некому было вас отвезти домой.

– Где моя машина?

– Возле казино.

– Вы меня разлучили с моим транспортным средством?

Я бы рассмеялся над этим вопросом, если бы не слышал в нем вполне искреннего возмущения. Абсолютно ясно было, что он еще пьян и не очень соображает.

– Просто сделал так, чтобы вы ни себе, ни кому-нибудь другому не навредили, доктор.

– Ну-ну, добрый самаритянин, понимаешь, – буркнул отец.

– Па, может быть, тебе хочется сказать Бенджи спасибо за то, что он тебе помог? Все ведь могло бы очень плохо кончиться, если бы…

– А ты откуда знаешь, а? Ты там был? Я тебя не видел. Я тебя вообще больше не вижу.

– Док… – мягко вмешался Бенджи.

– Ладно, ладно. Все нормально. Спасибо тебе, Бенджи. Спасибо, что унижаешь меня на глазах у моего сына, который считает себя лучше всех, потому что он теперь знаменитый. Но я тоже не кто-нибудь!

– Пап…

– Я и знаменитостей лечил. Я был врачом королей! Ты это знаешь, Бенджи?

– Вы говорили, док.

– Королей!

– Значит, я пойду принесу ваши вещи, – сказал Бенджи. – И отпущу вас, джентльмены.

– А моя машина? – снова спросил отец, все еще не совсем в себе.

– Я займусь, пап. Не беспокойся.

Отец двинулся к двери камеры, все еще нетвердо держась на ногах. Бенджи повел нас вверх по лестнице. Я хотел взять отца за локоть, он сердито отдернул руку и ударился рукой о решетку. Ойкнул, выругался по-пенджабски «Бхенчод!» и потопал наверх к входной двери.

Я подошел к Бенджи у стола регистраторши, и он мне отдал бумажник и ключи отца.

– Ты прости, что он так себя ведет, – сказал я. – Смущается, и поэтому…

– Да брось, ерунда. По сравнению с тем, что мне тут приходится видеть, он просто котенок.

– Котенок-переросток.

– Как и все мы, м? – улыбнулся Бенджи. – А правда, что он был врачом Трампа?

– Он такое сказал?

– Сказал, что лечил его по поводу чего-то сердечного несколько лет назад. И что они друзья.

– Насчет друзей я не знаю, но да, он какое-то время был врачом у Трампа.

– Да, ничего себе. Может, завтра с ним поговорю всерьез.

– Поговори. И спасибо тебе, Бенджи. Ты очень по-человечески поступил.

– Удачи тебе на следующей неделе. С премьерой, в смысле.

– Спасибо, – сказал я, направляясь к выходу, и в дверях остановился: – Хочешь пойти?

– Куда? На твою премьеру?

– Приглашаю. В понедельник, тебя и Джесс.

– Ты уверен?

– На сто процентов.

– Я бы с радостью. Посмотрю свой график и сообщу тебе.

Выйдя на парковку, я увидел, что отец уже устроился на пассажирском сиденье. Я поехал домой. По дороге мы молчали и лишь на подъезде к дому я заметил, что он заснул и теперь пускал слюни, прислонившись к стеклу. Я разбудил отца и отвел его в гостиную, где помог ему лечь на диван, на котором умерла мать, и на котором он с тех пор спал каждую ночь. Когда я снимал с него туфли, он снова начал уплывать в сон, бормоча мое имя и что-то еще, чего я не мог разобрать.

– Что это ты сказал, па?

– Я скзал… если быыы онааа была м’ей дчерью, я быы то же сааамое…

Я ничего не понял.