Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

в таких курсах как «Теория корпоративного налога» и «Лекции по американскому имущественному праву». Как и Риаз, Майк начал видеть, что нет способа развернуть обратно ту приливную волну, что поднялась в восьмидесятых. Изменились наши идеи. Да, деньги всегда были центральным пунктом в концепции американской жизнеспособности, но сейчас они приобрели власть как наивысшая, определяющая ценность. Они перестали быть всего лишь целью наших трудов, но стали еще и нашим увлечением, нашим хобби. Мы стали обсуждать не сюжет фильма, а его недельный сбор, не средний отбив у бейсболиста, а его бонус при подписании контракта. Рынок просочился в наш язык: мы ищем оптимум и минимизируем риски и беспокоимся о наилучшем способе инвестировать наши активы. Монетизировалось даже избирательное право: истинная политическая власть лежит теперь не в избирательной урне, а в возможности человека выписать чек. Мы теперь прежде всего и главным образом – клиенты, а не граждане, и наша привилегия – покупать. Более не управляемые персонифицированными абстракциями вроде Зевса или Яхве, мы угождаем абстракции материальной: Экономике. Мы страшимся ее настроений, мы благодарны ей за ее дары, мы воздаем за ее воображаемое благополучие ритуалом покупок. Когда Экономике хорошо, мы счастливы, когда Экономика недомогает, роковые предчувствия тут как тут.

В отличие от своего отца, Майк уехал из Алабамы навсегда. Сперва он поехал в Нью-Йорк, где мы с ним познакомились, потом на Западное побережье. Он познакомился с женщиной из Мичигана и женился на ней, и от нее, говорил Майк, он усвоил точку зрения янки на хищничество американской жизни, которое он видел дома: его жена, Морган, выросла во Флинте[33].

В тот вечер в «Ред рустере» Майк сказал одну вещь, которая напомнила мне поучительное замечание Мэри Морони, сказанное почти за четверть века до того – насчет самоограбления и расхищения, – но в более безнадежной тональности:

«Похоже, никто больше не видит в ней страну. Не знаю, видел ли кто-нибудь когда-нибудь вообще, но сейчас точно нет. Мой отец говаривал, что это потому им приходится принять наше появление в их части картины. Мы ее для них разрушили. Все было отлично, пока мы собирали их хлопок, а теперь, когда они должны собирать наш? Им этого достаточно, чтобы сказать: “Ну и хрен с ним, это больше не моя страна. Поменяю правила, хапну что смогу, спрячусь за забором, и гори оно все синим пламенем”».

Майк не видел политического решения. По его мнению демократы предали не только черных, но и саму страну. Либерализм в том виде, в каком практикуется сегодня, стал в той же степени путем к самообогащению, в какой была его противоположность. Достаточно посмотреть на постпрезидентскую подушку для Клинтонов – контракты на блокбастерную книгу, гонорары за выступления в семьсот пятьдесят тысяч долларов, – чтобы понять: конкурирующей идеологии в Америке больше нет. Смысл только один: обогащение. Республиканцы хотя бы в этом честны. Майк видел страну, где люди стали беднее, где им врали, где жить было труднее, и люди понятия не имели, как хоть что-то из этого изменить. Они предприняли беспрецедентный шаг и поставили на высший пост в стране черного интеллектуала, человека, который обещал много, но предложил мало, чья искренняя (допустим) озабоченность была омрачена его же высокомерием, кто наслаждался статусом поп-звезды и плакался о несовершенствах системы, чья политическая дисфункциональность не давала ему быть лидером. Победа Обамы оказалась, вероятнее всего, чисто символической, она лишь ускорила долгий коллапс превращения нашей страны в корпоративную автократию, и неудачи Обамы задрали ставки неизмеримо. Большинство американцев в случае чрезвычайной ситуации не наскребут денег и на неделю расходов. У них вполне весомые причины для страха и гнева; они чувствуют, что их предали, и хотят что-нибудь разломать. Настроение нации вполне гоббсовское: мерзкое, грубое, нигилистичное – и никто не воплощает эти качества лучше Дональда Трампа. Трамп, с точки зрения Майка, не аберрация и не идиосинкразия, но отражение, человек-зеркало, в котором все мы можем увидеть, чем же мы позволили себе стать. Конечно, можно воспринимать этого человека как олицетворение: беззастенчивый расист, магнат недвижимости, воплощающий собой рост белых имущественных прав; самопоглощенный идиот, символ безбашенного социального эгоизма и нарциссизма, который делает нас глупее день ото дня, символ жадности и коррупции столь неприкрытых и эндемичных, что понять их можно лишь как внешнее выражение наших собственных сокровеннейших желаний, – да, его можно так воспринимать, но только если принять его за символ, который нужно расшифровать. Майк же думал, что дело намного проще. Трамп просто ощутил настроение нации, а его конкретным талантом была потребность во внимании столь жадная, столь неослабная, что он готов был рядиться во все и каждый оттенки, диктуемые текущим моментом, как бы ни были они отвратительны, и черт с ними, с последствиями.

* * *

Когда я шел домой после того ужина в «Ред рустере» – вверх по Ленокс и потом на восток, через Сто сорок первую, погода была бодрящей, а улица – нехарактерно тихой. Я шел мимо пустых баскетбольных площадок, насаженных по периметру социального жилья. Над тротуаром стоял смешанный аромат дыма костров и марихуаны. Приближаясь к бульвару Фредерика Дугласа, я увидел посреди улицы оранжевый автомобиль, а впереди, на противоположных углах, две группы черных молодых людей, не обративших на меня никакого внимания. В одной группе молодые люди сгрудилась возле коробки с тортом и ели его руками.

Мой дом стоял на вершине холма рядом с Конвент-авеню. Я взлетел по четырем лестничным маршам и устремился к своему ноутбуку. Следующий час я сидел за складным столом у себя в кухне и описывал этот вечер, примерно на двадцати двусторонних листах, где подробностей было меньше, чем моей дезориентации. При всех моих теплых чувствах к Майку, при всем моем уважении к способности его интеллекта выделять мельчайшие важные детали, я не мог бы притвориться перед самим собой, будто не считаю, что Майк несет чушь. Его критика Обамы казалась мелочной – я подозревал, что еще и завистливой. Я думал, что его прогноз насчет победы Трампа неверен. У моего отца тоже были «мысли» о Трампе, и они были глупыми. Я сделал вывод, что моя позиция «из первого ряда» по отношению ко всей этой чуши ничуть не хуже, как точка зрения, чем широкомасштабные абстракции Майка, – если не лучше. В любом случае я видел в глупом увлечении отца Трампом действие человеческого фактора – слабого, иррационального, – который никак не ложился в контуры, нарисованные Майком вокруг национального духа. Будучи художником, в основе я всегда видел хаос.

Я отметил, как разгорячился наш разговор к концу ужина, когда Майк заговорил о том, как он терпеть не может платить налоги. По сути говоря, сказал он, поддевая на вилку кусок пирога с бататом, от правительства, созданного белыми, черным стоит ожидать лишь вреда. Я хорошо знал Болдуина, я читал Та-Нехиси Коутса, и я не сомневался, что Майк почти наверняка прав, но все равно оторопел, услышав эти слова. Оглянулся через плечо – не слышали ли нас соседи. Потом вспомнил, где мы находимся.

Пока он яростно нападал на правительственное зло и необходимость это зло оплачивать, я понял, что слышу перепевы известных мотивов старых добрых республиканцев. Пока я обдумывал ошеломительный парадокс, находящийся в центре его политических воззрений, яростный огонь в его глазах становился мне все более непонятен: