Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

гармонии и отделки; что, без сомнения, заставляет испанцев предпочитать им его лирические поэзии, написанные в старом национальном роде. Саа де Миранда, хотя португалец, много писал по-кастильски. Он предпочитал этот язык за богатство образов, а свой – за размышления. Но Рибейру, первый выдающийся поэт Португалии, писал на своем диалекте: он трактовал пастушеские сюжеты, любимый жанр его страны.

Эпоха Франциска I увидела рождение множества французских поэтов. Одни принимают безвкусные аллегории за творения воображения, другие – плоские газетчики событий своего времени, третьи, с немногим большей живостью, творят сатиру на пороки человечества и особенно духовенства; самое большое число выражает в маленьких пьесах идеальную любовь, быть может, с более условной галантностью, чем страстью или чувством, но почти всегда с некоторыми из тех тонких и изящных черт, что характеризуют этот род французской поэзии. Довольно назвать Ж. Мешино, Андре де Ла Винь, Ж. Марро, отца Клемана, Ж. Лемера, Гийома Кретена, Ник. де Ла Шенэ, Симона Бургуэна, Ж. Пармантье, Ж. Оливье, Пьера Грогне и Роже де Коллери. Один Клеман Морро поставил себя вне ряда. Более утонченный, чем Вийон, и с более благородного рода оригинальностью, он оставил те аллегории «Романа о Розе», которые начал подражать, и несчастные трюки ловкости, возобновленные рифмачами пятнадцатого века Гийомом Кретеном, – рифмы побратимые, разорванные, двусмысленные, увенчанные, подвешенные, стихи обратные или двуликие, – чтобы, как он говорит, кинуть взор на латинские книги; читая их, он присвоил тот род красоты, который наша литература будет черпать в древних литературах, а именно ту серьезность сентенций, что мы называем общими истинами. Он не был так хорошо вдохновлен Реформацией, которая взволновала его жизнь и испортила его как поэта. Гений Марро надо искать в поэзиях, предшествующих его изгнанию, а не в его «Псалмах». О них Лабрюйер мог сказать: Между Марро и нами разница лишь в немногих словах.

Воображение немцев и их поэтический дух, уже давно почти неподвижные, были в этом веке, так сказать, полностью парализованы. Религиозные споры, схоластический фанатизм, презрение к чисто человеческим знаниям, доходившее до их запрещения как нечестия, Реформация, одним словом, унизила еще поэзию в Германии, если не уничтожила совсем. Тем не менее, Ганс Сакс, нюрнбергский сапожник, осмелился бросить вызов нетерпимости реформаторов. Его плодовитая муза взялась за все жанры. Блестящая пора его поэзий – с 1530 по 1538. Уверяют, что их число превышает шесть тысяч; напечатано не более четверти. Немецкие критики сильно расходятся в оценке его достоинства; но их дебаты, где национальное тщеславие вмешивается больше, чем того позволяют права искусства, не мешают тому, что нюрнбергский сапожник был, несомненно, полезнее человечеству, обувая его, чем очаровал, пиитируя. Он не менее того самый знаменитый из мейстерзингеров. Пусть же эта честь будет ему легка!

Уильям Данбар идет в самой авангарде английской Поэзии шестнадцатого века. Его «Золотой щит», аллегорическая поэма, замечателен для своего времени стихосложением, гармоничным и правильным. Его описания часто живы и живописны; но он вечно воспроизводит те общие места восходящего солнца, птичьего щебета и т. д., столь дорогие провансальским и французским романистам и до пресыщения повторяемые англичанами. После Данбара сэр Дэвид Линдсей (1520–1550), шотландец, пишет против Якова V и его двора сатиру, превосходящую «Похвалу чертополоху», другую поэму того же Данбара. Однако он не сильно поднимается над скучными стихотворцами прошлого века. Уайет, умерший в 1544, читал в человеческом сердце более проницательным и верным взглядом, чем Серрей, казненный в 1547; отсюда та разница, что замечают в их сатирах. Серрей в своей сатире против лондонских граждан ограничивается упреками; Уайет в своей расточает иронию и те тонкие штрихи, те черты смешного, что заставляют нас краснеть за наши недостатки и исправлять их без шума. Но по утонченности вкуса Серрей превосходит Уайета. В своих многочисленных переводах Петрарки он часто весьма близко подходит к своему знаменитому образцу; не то у Уайета, который всегда остается далеко и намного ниже итальянца. Серрей первый ввел белый стих в английскую Поэзию; так он перевел вторую книгу «Энеиды».

Мы приближаемся к концу шестнадцатого века, и школа Петрарки все еще господствует в Италии. Число поэтов, представлявших ее в течение этого века, невероятно; Крешембини доводит его до шестисот шестидесяти одного. Бембо, однажды вообразив охлаждение культа, предметом которого был Петрарка, замыслил вернуть ему моду, как единственное средство очистить итальянский Парнас от того грубого и варварского стиля, который его еще портил. Его разнообразные знания, связи, состояние придали большой вес его советам и примеру. К несчастью, по мере того как он подражал Петрарке, он сознавал бедность собственного гения и думал возместить ее, тем более передразнивая свой образец. Он черпал там свои фразы, мысли, образы, как из единственного источника, и не осмеливался сказать или подумать ничего, чего бы не сказал или не подумал Петрарка. Он писал стихи правильные, элегантные, гармоничные, но совершенно пустые по смыслу и выразительности. Этот метод, казавшийся весьма удобным множеству стихотворцев, побудил их всех приняться копировать Петрарку, или, скорее, разбавлять его и искажать. Отсюда та толпа петраркистов, которых справедливее было бы назвать бембистами и которые опозорили бы шестнадцатый век, если бы у того не было чем их забыть. Некоторые поэты, впрочем, уважая элегантность Петрарки и Бембо, вместе с тем искали придать стилю и мысли новые формы или разные краски; это были анти-петраркисты. Антонио Брокардо, Корнелио Кастальди, Галеаццо де Тарсия, и особенно Джованни делла Каза, сначала бывший петраркистом, пошли напролом против этой партии, показали оригинальность и уравновесили влияние Бембо. Еще более отличный от петровского стиль – стиль Анджело ди Костанцо, чья наибольшая заслуга в усовершенствовании формы сонета. Изо всех лирических поэтов того времени Костанцо, быть может, более всех почитаем критиками. Поэзия Камилло Перегрини сильно похожа на костанцовскую; но сонеты Бальди, и особенно те, что он сделал о руинах и древностях Рима, не делают его недостойным стоять рядом с двумя другими. Челио Маньо писал канцоны, которые кажутся, подобно одам Пиндара, произведениями на заказ, и Руби, издатель «Итальянского Парнаса», говорит, что назвал бы Челио Маньо величайшим лирическим поэтом своего века, если бы не боялся воплей петраркистов. Бернардино Рота и Гаспара Стампа имеют в своих сонетах больше природной чувствительности и истинной скорби, чем большинство их современников. «Навтика» Бернардино Бальби, дидактическая поэма белым стихом, предлагает подчас мелочные и прозаичные детали; но она свободна от низости, напыщенности и темноты, недостатков, общих столь многим другим поэмам. Бернардино Тассо превосходит их всех; но наибольшую часть своей репутации он обязан менее своим лирическим поэзиям,