Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

пять или шесть, о которых Франция еще соблаговолит помнить; но наши предубеждения не идут так далеко.

Аллегорические олицетворения, бывшие со времен «Романа о Розе», за исключением Марро, исключительным, обычным полем Поэзии, уступили место мифологии и классическим аллюзиям. Этот педантизм обязан своей наибольшей благосклонностью Ронсару, самой яркой звезде Плеяды, для которой Жодель, Дю Белле, Баиф, Понтюс де Тиар, Дора и Белло были лишь второстепенными светилами. Сведущий в древних языках и полный тщеславия, он вообразил, что рожден, чтобы переплавить язык своих отцов и дать ему формы, лучше соответствующие его гению. Он создал множество варварских слов, взятых из греческого и латыни, и начинил ими свои любовные сонеты. Эта стряпня была сочтена изысканной и должна была, полагаю, прийтись по вкусу дамам. Ронсар, однако, злоупотреблял ею менее в своих одах, где, впрочем, находят живость и величие, свидетельствующие о его истинно поэтическом духе. Ронсар был способен сильно замышлять и выражать свои замыслы языком ясным, энергичным, хотя редко чистым и изысканным. Мы приведем как пример поэму под заглавием: «Обещание»; но он отталкивает своим стихосложением, утыканным переносами, столь же невыносимыми для тонкого слуха француза, сколь они иногда нравятся, когда поэт не злоупотребляет ими. Популярность Ронсара была безмерна. Карл IX обратился к нему несколькими стихами, действительно элегантными, и его поэзии смягчили долгий плен Марии Стюарт. Ему недоставало лишь насладиться зрелищем своих собственных похорон. Король позаботился, кардинал Бурбонский председательствовал, придворные, горожане, народ стекались толпами. В эти моменты смут и тревог (1586), когда королевская власть во Франции была почти при смерти, находили время торжественно оплакивать потерю Ронсара! С Малербом поэзия Ронсара впала в презрение.

За исключением Жоашена Дю Белле, прозванного французским Овидием и чьи «Сожаления», или жалобы на удаление от Франции, почти столь же жалобны и иногда столь же элегантны, как у изгнанника на берегах Дуная, другие звезды Плеяды едва заслуживают особого упоминания. Жодель, основатель Театра во Франции, сделал себе гораздо меньше чести как поэт и впал в модную нелепость – делать французский из греческого. Баиф, возможно, но в малой мере, способствовал своим примером установлению правил французского стихосложения. Ронсар слишком высоко ставил Реми Белло, чтобы качество поэзий последнего не было подозрительно. Достаточно назвать остальных. Мелен де Сен-Желе имеет отрывки, равные лучшим у Марро, и где утонченность тона, до которого Марро, быть может, не поднялся бы. Амадис Жамен, бывший соперником, после того как был учеником Ронсара, имел больше естественности и меньше напыщенности и выспренности, чем он. Мильтон не гнушался подбирать жемчужины среди этой мешанины дурного вкуса и дурного стиля, называемой «Семью днями творения» Дю Бартаса. Пибрак сделал себе необыкновенную репутацию своими четверостишиями. Их переводили даже на Восток. Их больше не читают во Франции, и это неудивительно. Подражание шестой сатире Горация Никола Рапена – хорошее сочинение и чисто написано; но особенно надо читать его стихи для «Менипповой сатиры». Помощью изучения Тибулла одновременно с природным духом, Деспорт придал любовной Поэзии некую грацию, которой недоставало школе Ронсара. У Берто есть стихи, полные чувства: Буало счел, что достаточно похвалил его, как и Деспорта, сказав, что они были сдержаннее, чем Ронсар; они были также элегантнее. Наконец, Агриппа д'Обинье написал в молодости длинную сатирическую поэму под заглавием «Трагики», где находят удивительную силу.

Несправедливо было бы смешивать с толпой поэтов той эпохи: Этьена де Ла Боэси, автора «Добровольного рабства»; Луизу Лабе, прозванную Прекрасной Канатчицей, поэтессу на четырех языках: французском, латинском, итальянском и испанском; Жака Дю Фуйу, Жанну д'Альбре, Гийома Дезателя, Жака де Бийи, Марию Стюарт, Мадлен Де Рош, Ж. Дора, Робера Гарнье, Этьена Паскье и Пассера, оба пытавшихся натурализовать латинский метр и имевших в этом отношении лишь преходящий успех; наконец, Воеклена де Ла Френе, Жана и Жака Луа, и Пьера Ларивея из Труа.

Наконец явился Малерб, и первый во Франции

Дал почувствовать в стихах стройность справедливую,

Научил силе слова, поставленного на место,

И свел музу к правилам долга.

Этим мудрым писателем язык исправленный

Не представлял более ничего грубого утонченному слуху.

Строфы научились изящно заканчиваться,

И стих более не смел перескакивать на стих.

Все признали его законы, и этот верный вождь

Еще служит образцом для авторов наших дней.

Итак, следуйте по его следам, любите его чистоту,

И подражайте ясности его счастливого оборота.

Всё в этом суждении значительно; всё бьет в цель; было бы дерзко что-либо добавить; это сама теория искусства писать стихи, практикованная Малербом и изложенная Буало от имени всего семнадцатого века: Малерб завершает ряд французских поэтов шестнадцатого.

Во второй половине этого века, как и в первой, Германия была почти невосприимчива к лучам Поэзии, оживлявшим другие страны Европы. Характерный тип, наложенный мейстерзингерами на немецкую Поэзию, сохранился и проявлялся либо в дидактических или религиозных песнях, либо в сатирах, либо в апологиях. Лютер, Ганс Сакс, вечный Ганс Сакс, и другие, более темные, фигурируют среди баснописцев. Лучше всех разработал этот жанр Бурхард Вальдис, чьи басни, отчасти подражания Эзопу, впервые появились в 1548. «Лягушачья мышь» Ролленхагена, изданная в 1545, – своего рода политический и моральный аполог того же рода, описания в котором имеют некоторую живость. Фишарт – еще один моральный сатирик, но безумно веселый и экстравагантного стиля; он дал свободный перевод Рабле. Многие немецкие баллады, в большой части заимствованные из старых рыцарских романов, относятся к той же эпохе: стиль их смирен; нет иного поэтического достоинства, кроме изобретения, им не принадлежащего; и однако, они естественны, правдивы в чувстве и стоят больше, чем баллады следующего века.

Прекрасный век английской Поэзии начинается со второй половины этого века. В легкой поэзии лорд Во и Ричард Эдвардс идут непосредственно за Уайетом и Серреем. Уильям Ханнис был бы на той же линии, если бы слишком часто не впадал в тривиальную мораль и в смехотворное злоупотребление аллитерацией. Томас Саквилл на мгновение сияет в сферах Поэзии. Его «Введение», или пролог к «Зерцалу правителей» (1559), сборнику, где разными авторами рассказаны превратности знаменитых лиц Англии, побудило его соотечественников поставить его намного выше Серрея, и он есть предвестник той поэтической славы, что начинается с царствования Елизаветы и в которой это самое царствование заканчивается. Со времени Саквилла английским поэтам потребовалось время, чтобы вдохновиться его примером. Чёрчьярд, Гуж, Тёрбервиль и др. ползают и, кажется, боятся не ползать. Джордж Гаскойн – первый, кто поднимается. Его «Стальное зеркало», изданное в 1576, –