Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

Лиможе примерно в то же время, в Туре и Тулузе немного позже. Гозлен, этот незаконнорожденный сын Гуго Капета, ставший архиепископом Буржа, счел себя обязанным в 1013 году сделать ортодоксальное исповедание веры. Соборы в Реймсе (1049) и Тулузе (1056), отметившие это зло, похоже, не слишком усердно работали над его искоренением.

БЕРЕНГАРИЙ ТУРСКИЙ.

Попытка Беренгария, схоластика Сен-Мартена в Туре, была актом изолированной оппозиции, последствия которой ощущались исключительно в школьных кругах. Ученик Фульберта Шартрского, возглавивший школу в Туре около 1031 года, назначенный архидиаконом Анжера около 1040 года, этот теолог начал с того, что стал одной из слав Церкви. Он назидал мир своей примерной жизнью. Его репутация, его обаятельные человеческие и преподавательские качества умножили вокруг него учеников и обеспечили ему, как мы видели, могущественные дружбы. Но вскоре верующие узнают, что знаменитый доктор высказал и обнародовал мнения, противные всеобщей вере. Он ставит под сомнение ценность авторитета, делает выбор среди Отцов Церкви, привязывается особенно к святому Августину, святому Амвросию, святому Иерониму и распространяет в основе рационалистические идеи Скота Эриугены. Его обвиняют в том, что он отвергает, как манихеи, крещение детей и брак. Несомненно, он не принимает традиционную доктрину о Евхаристии, идею пресуществления. Он отрицает, что истинные тело и кровь Христовы принимаются верующими, причащающимися под видом хлеба и вина. Не реально, по его мнению, но через фикцию ума (intellectualiter) происходит это превращение.

Живо атакуемый, он сначала энергично защищается, даже работает над обращением в свою доктрину и отвечает школе в Беке и Ланфранку, пытаясь обратить в свое учение молодого герцога Нормандии Вильгельма Бастарда. Римский двор встревожился этой дерзостью и принял строгие меры. Соборы в Риме, Верчелли, Париже, Флоренции, Туре, Латеране, Пуатье (1050–1076 гг.) осуждают и отлучают ересиарха. Его противники изображают его, само собой разумеется, в самых нелестных красках. По их словам, он посылал деньги множеству бедных школяров во всех областях Франции не из милосердия, а чтобы эти негодяи (nebulones) создали ему нездоровую популярность. Епископ Аверсы Гимонд даже оспаривает его талант и ученость. Он делает из Беренгария простого шарлатана, втянутого в ересь досадой от поражения в диалектическом споре, под ударами Ланфранка. «Видели, как он, – говорит он, – напускал на себя театральную поступь, принимал вид превосходства, старался показать в себе то, что есть блестящего в достоинстве профессора, гораздо больше, чем то, что в нем есть серьезного; появлялся среди своих учеников с головой, укутанной в капюшон, притворялся погруженным в долгое размышление и, заставив долго ждать своего слова, выражался с напускной медлительностью и, своими претенциозными модуляциями, обманывал невнимательные умы так, чтобы стяжать репутацию доктора, не имея его заслуг». Епископ Лангра, пишущий Беренгарию, упрекает его «в том, что он не видит того, что видят другие, в том, что он оставляет единство из гордыни и гордится тем, что идет особняком».

Узнаем ли мы когда-нибудь, кем в точности был схоластик из Тура? Убежденным, приведенным свободным упражнением своего разума к отрицанию существенного догмата католицизма? Или честолюбцем, желающим нашуметь, счастливым от того, что мыслит иначе, чем толпа, и дает знать об этом всему миру? Его теологические мнения не были очень оригинальны, он сам признается в своих письмах, что заимствовал свое отрицание у Иоанна Скота. Несомненно, этот диалектик не имел вкуса к мученичеству. Как он мог избежать серьезных последствий стольких анафем, брошенных с высоты кафедры Святого Петра против его писаний и его личности? Это чудо объясняется не только поддержкой, которую он нашел у своего епархиального епископа Евсевия Бруно и графа Анжуйского Жоффруа Мартела. Он сам себя спасал, отказываясь от своих теорий, когда обстоятельства угрожали, с тем чтобы вернуться к ним после бури. Запутываешься в запутанной истории его утверждений и отречений. Кажется, что его последнее отречение на соборе в Бордо (1080) было искренним и окончательным, и что он прожил еще восемь лет, близ Тура, в благочестивом уединении. Этот новатор, следовательно, закончил, как закончит Абеляр. Но он дал, по крайней мере, с перерывами, пример свободной мысли и открыл путь дерзостям следующего века.

ЕРЕТИКИ ИЗ ОРЛЕАНА.

Орлеанская ересь, наиболее известная наряду с ересью Беренгария, имела исходный пункт в капитулярной школе Сент-Круа. Ее зачинателями были учителя этой школы, каноники Этьен и Лизуа, Эрбер, руководитель школы Сен-Пьер-ле-Пуалье и один из высоких сановников церкви в Орлеане, сам кантор капитула, Теодат. Существование этой секты, невольно открытое одним нормандским клириком, также донесенное слухами простонародья, показалось королю Роберту Благочестивому нетерпимым чудовищем. Он созывает в 1022 году собрание епископов и баронов, которое собирается в соборе, заставляет предстать перед собой закованных еретиков и, с помощью своих епископов, вступает с ними в спор на протяжении девяти часов. Устрашенные, но нисколько не убежденные, несчастные восклицают в конце: «Положите конец вашим речам и делайте с нами, что хотите; уже мы видим нашего Царя, царствующего на небесах; он простирает к нам руки и зовет нас к бессмертным триумфам, даруя нам небесные радости».

Народ не понимал, что спорят с виновными: он требовал их смерти громкими криками. Роберт счел, что легче отправить их на казнь, чем вернуть к вере. Он велел торжественно сжечь их. Многие из осужденных были клириками; одна монахиня, уличенная вместе с ними, отреклась от их учения и получила прощение. Таково было отвращение, внушаемое ересью, что королева Констанция, стоя у дверей собора в Орлеане в момент, когда еретики выходили оттуда, выбила палкой глаз своему бывшему духовнику, канонику Этьену.

Король Роберт – первый, кто применил к ереси кару огнем. Этот столь кроткий человек стал отцом Инквизиции. Он вводил новшество, и это новшество удивляло. Один монах из Флёри писал своему другу-аббату на следующий день после казни: «Я хочу сообщить вам то, что касается ереси, обнаруженной в Орлеане. Если вы уже что-то об этом слышали, знайте, что это правда. Король Роберт велел сжечь живьем около четырнадцати человек из числа лучших клириков и первых мирян города». Современники были удивлены, но нисколько не возмущены. Роберт с гордостью датирует одну из своих хартий «годом, когда ересиарх Этьен и его сообщники были осуждены и сожжены в Орлеане».

НЕТЕРПИМОСТЬ ТОЛПЫ.

Порывая с обычаями предшествующей эпохи, власти XI века лишь повиновались страстям толпы. Простонародье больших городов проявляло большую нетерпимость и ожесточение против еретиков, чем короли и епископы. Один прелат из лотарингского края, Вацон, епископ Льежа, возмущенный этими жестокостями, советует своим французским коллегам действовать с меньшей суровостью. Епископу Шалона, который спрашивает его, нужно ли предавать еретиков своей епархии светской власти, он отвечает, что это было бы действовать против духа Церкви и против самих слов