Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

языком клириков, обладают уже тогда литературным средством выражения и начинают им пользоваться. В период, предшествовавший великим движениям церковной реформы, крестового похода и коммунального освобождения, романская литература делала свои первые шаги под покровительством религии и Духовенства. Поэзия, как всегда, опережает прозу, но она занята пока лишь переложением священных книг или воспеванием добродетелей святых. Она назидает, прежде чем развлекать.

От той далекой эпохи единственное произведение на языке ойль, которое сохранилось и действительно принадлежит литературе, – поэма в шестьсот двадцать пять стихов, строфами с ассонансными рифмами, где оживает латинская легенда о святом Алексии. Это романическая история молодого итальянского дворянина, который приносит в жертву Богу любовь своей невесты, оставленной в самый день бракосочетания, и после тысячи перипетий возвращается в отчий дом, не открываясь, чтобы вести там жизнь самого ничтожного слуги и преподать людям великий урок смирения. Поэма о святом Алексии, перерабатывавшаяся в различных формах в XII, XIII и XIV веках, несмотря на свою популярность, дошла до нас без имени автора. Ее приписывали канонику из Руана Томасу, уроженцу Вернона, который якобы сочинил ее между 1040 и 1050 годами: гипотеза более или менее правдоподобная. Язык, не лишенный ни цвета, ни рельефа, в ней, вне всякого сомнения, более архаичен, чем в «Песни о Роланде». Стих – десятисложник, которым будет злоупотреблять эпопея. Некоторые патетические сцены, трактованные со смутным художественным чувством, оживляют этот примитивный набросок. Главная его заслуга в том, что это первое литературное сочинение, которым мы располагаем на французском наречии.

ГЕРОИЧЕСКИЕ И ЛИРИЧЕСКИЕ ПОЭМЫ СЕВЕРА.

С IX века установился обычай прославлять в героических песнопениях более или менее народной формы правдивые или ложные деяния предшественников Капетингов (Хлодвига, Дагоберта и Карла Великого), воинственную ярость великих баронов (Жирара Руссильонского, Гильома Оранжского или Рауля Камбрезийского) и кровавые битвы, которые вели между собой провинциальные народности (франки против аквитанцев, лотарингцы против бургундцев) или враждебные религии (христиане против сарацин). Эти первобытные песни утрачены, но они стали эмбрионом эпопей, которые увидит свет в таком множестве в конце XI века и особенно в XII.

Лирическая поэзия пока состоит почти исключительно из песен с рефреном, сопровождавших танцы на весенних празднествах. Это широкий поток народного вдохновения; позднее его ограничат, чтобы извлечь из него придворные поэмы трубадуров и труверов.

Басня, персонажами которой являются животные, появляется уже в очень простых рассказах, подражающих классическому апологи. Позднее, оплодотворенные воображением менестрелей, они дадут начало бесчисленным «ветвям» «Романа о Лисе».

В XI веке зарождается и литургическая драма, в форме вопросов и ответов, добавленных к тексту рождественских или пасхальных служб, сначала на латыни, а вскоре и на романском языке.

ПРОВАНСАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА. «БОЭЦИЙ».

На Юге, как и на Севере, первые попытки литературы на народном языке вдохновляются религиозной мыслью. И тем не менее, древнейший литературный памятник на языке ок, фрагмент поэмы о Боэции, относящийся к концу X века, проникнут почти светским философским вдохновением. Неизвестный клирик, написавший эти двести пятьдесят десятисложных стихов, где то тут, то там проступают черты лимузенского диалекта, несомненно, был невеждой. Он заимствует из древней латинской биографии Боэция подробности, которые приводит о жизни и заточении того, кого называли «последним римлянином»; но он также читал его труды, поскольку подражает «Утешению философией» в длинных тирадах, призванных показать тщету человеческих дел. Несомненно, этот философ – не художник, и напрасно было бы искать в этом лингвистическом документе хоть искру поэзии.

ЛАТИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

Как же ничтожно это начальное развитие романской литературы в сравнении с колоссальным расцветом латинской литературы, который начинается с воцарения наших Капетингов и продлится около четырехсот лет! Латынь безраздельно царит в XI веке, ибо в интеллектуальном и нравственном порядке преобладающей силой является Церковь. Серьезная литература (и даже иногда та, что таковой не является), философия, история, право, наука будут выражаться, более чем когда-либо, на языке Духовенства. Факт, несомненно, прискорбный, ибо цвет умов находился на латинской стороне; и кто знает, чего могли бы достичь французские словесность, если бы их культивировала самая образованная и самая просвещенная часть нации?

Накладывая свои традиции и освященные формы, церковная литература поддерживала жизнь мертвого языка, но она заточала в нем ум и почти не позволяла ему подниматься до оригинальных концепций. Здесь особенно почти нет ничего, что не носило бы печати религиозного духа. Тем не менее, литературная деятельность клириков и монахов, более раскрепощенная и свободная, чем в каролингскую эпоху, проявляется в самых различных жанрах. Она уже не управляется, как прежде, гением императора или академией ученых-придворных, подобной той, что возглавлял Алкуин, чьи постановления имели силу закона. Она менее зависит извне: в меньшей степени подчинена историческим событиям и более уступает собственным импульсам. Но она по-прежнему движется в тех же рамках, не будучи в состоянии освободиться от религиозного авторитета, который диктует ей мысль и до известной степени мешает изменить ее форму.

ПРОЗА.

В прозе, среди огромной массы латинских писаний, находят прежде всего то, что Средневековье любило более всего: комментарии к Библии, проповеди и назидательные сочинения, трактаты о нравственном или политическом учении, благочестиво вдохновленные клирикальной традицией, полемические сочинения о догматах или дисциплине, жития святых, биографии епископов или аббатов, истории монастырей, епископств или капитулов. Неважно, что эти повествовательные или дидактические компиляции страдают повторениями, многословием, сухостью или монотонностью. Для набожных читателей, которых ничто не отпугивает, существуют особые благодати. Фульберт Шартрский, Одилон Клюнийский, Беренгарий Турский, Аббон и Эймон из Флёри, Одоран из Санса, Фульберт Сен-Уэнский, Адемар Шабаннский, Дюдон Сен-Кантенский, Гильом Пуатьеский, Рауль Глабер привлекают восхищение публики, мало заботящейся о мере и вкусе, лишь бы ее наставляли рассказами о чудесах и в общих чертах учили вечным истинам или современным событиям.

ПОЭЗИЯ.

Большинство этих прозаиков культивируют также в тысяче форм латинскую поэзию, прокладывая таким путь Марбоду, Бодри и Ильдеберту следующего периода, которые будут выдающимися стихотворцами. Фульберт Шартрский и многие другие начинают бесконечную серию гимнов, восхвалений, нравоучительных поэм, стихотворных легенд, эпитафий, которыми заполнены рукописи. За неимением воображения и подлинного искусства эти поэты обладают технической сноровкой, гибкостью и плодовитостью. Они любят трюкачество, преуспевают в акростихах и самых странных ритмических и рифмованных выдумках. Это триумф дурного вкуса и ребяческой изобретательности; но именно этим они и очаровывали своих современников, по крайней мере, ученое общество. XI век в свои начала не знал иной лирической поэзии, и французы Севера еще долго будут ею довольствоваться.

II. ОБУЧЕНИЕ[2]

Интеллектуальное движение этой эпохи полностью выходит из школы. Латинские прозаики или поэты, все преподавали как профессора или получали уроки как студенты при популярных епископствах или монастырях. Церковь, действительно, добавляла к своим социальным функциям тяжелое бремя народного просвещения: кроме Духовенства, нет иного преподавательского корпуса. Ибо только оно образовано и