Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

НАУКИ.

Люди того времени, обладавшие некоторыми элементарными понятиями арифметики и геометрии и умевшие производить четыре действия, пользуясь счетной доской, абаком, возбуждали всеобщее восхищение. Раймбауд Кёльнский и Рауль Льежский, два ученика Фульберта и школы в Шартре, обмениваются между собой оживленной перепиской, чтобы дать себе возможность понять данные Боэция по математике. Один доказывает своему другу, что три угла треугольника равны двум прямым углам. Другой старается доказать, что треугольник равняется половине квадрата, разрезанного по диагонали. Чтобы судить о науке того времени, достаточно посмотреть, какой она была у Герберта, величайшего ученого первой капетингской эпохи.

ГЕРБЕРТ.

Герберт, которого ошибочно делали мыслителем с оригинальными и глубокими идеями, был прежде всего ученым профессором, у которого была мысль синтезировать идеи и понятия, заимствованные из священной и светской античности, чтобы составить из них корпус доктрин.

Его философия, довольно малоличная, состояла главным образом в изучении категорий, рода и вида согласно Порфирию и его древним комментаторам. Он объяснял «Топику» Цицерона и трактаты Боэция о силлогизме, определении и делении и знал через «Тимея» платоновское учение. Известно, что он провел целый день, дискутируя в присутствии императора Оттона II с другим ученым, Отриком, о вопросе, подчинена ли физика математике, как вид роду. Он составил трактат квинтэссенциальной диалектики («Libellus de rationali et ratione uti»), чтобы показать, каким образом можно сказать, что разумное существо пользуется разумом. Александрийцы, Иоанн Скот Эриугена и Боэций предоставили ему почти все элементы его теорий. Но он сумел сделать из своих заимствований методическое целое и имел в известной мере представление о единстве науки.

В риторике он любил ставить учеников непосредственно перед лицом латинских авторов, чьи произведения заставлял разыскивать и переписывать с неутомимым рвением. Эта охота за рукописями увлекала его. Он тратил на нее, не считая, большую часть своего состояния, заставляя друзей и посредников рыться в библиотеках Рима, Италии, Германии, Бельгии, повсюду заказывая копии, но также с настойчивостью требуя назад взятые взаймы сочинения, которые ему не возвращали. Энтузиаст Античности, какими будут гуманисты Возрождения, он также, как и они, обладает любовью к книге, энциклопедической эрудицией и привычкой смешивать священное и светское. Этот пытливый и любознательный ум опередил свое время.

Он превзошел его также своим особым вкусом к наукам, но здесь нужно остерегаться преувеличений. В арифметике он популяризировал, а не изобрел использование абака, материального приема, восходящего к Боэцию и латинянам. Похоже, он не знал ни употребления нуля, ни десятичной дроби, и он отнюдь не привез из Кордовы (куда он никогда не ездил) пресловутые арабские цифры, которыми Запад уже пользовался в V веке. Он по крайней мере научил своих современников производить за короткое время очень сложные умножения и деления, что само по себе имеет ценность.

В музыке историк Рихер, его ученик, приписывает ему теоретические исследования о различении и классификации звуков. Герберт, несомненно, знал элементарные правила гармонии и приемы строительства органов, но не видно, чтобы музыка была обязана ему каким-либо заметным прогрессом. Его геометрия, всецело практического применения, – прежде всего наука землемерия, в значительной части заимствованная у римских agrimensores, а его астрономия – искусство строить полые и сплошные сферы, на которых он делал наглядными самые простые данные космографии.

Этот человек, которого Средневековье приняло за могучего новатора, сверхчеловеческого и дьявольского гения, в итоге ничего не изобрел. Для его славы достаточно быть предшественником тех клириков XI и XII веков, которые восстановили словесность и науки, создали или оживили очаги занятий и распространили свет через обучение. Но свет был слаб, обучение – без оригинальности и возвышенности, наука – поверхностна и робка. Есть прогресс по сравнению с предшествующей эпохой. Тем не менее, только в эпоху Первого крестового похода откроется решительная фаза в интеллектуальном развитии нации.

III. СВОБОДНАЯ МЫСЛЬ[3]

Чего более всего не хватает мысли, так это независимости, очень трудно завоевываемой во времена, когда всемогущество Церкви проистекало еще менее из установленных институтов, чем из глубины религиозного чувства и интенсивности веры. Прежде всего, Духовенство должно было заботиться о сохранении неприкосновенности народной веры. В XI веке оно могло оставаться, без больших усилий, абсолютным господином умов; никакая серьезная опасность не угрожала Церкви ни в ее догмате, ни в ее иерархии, ни во внутренней организации ее священства. И все же верно, что этот век, столь наивно покорный мыслью и сердцем, видел возникновение первых реакций против авторитета и традиции. Наметилось движение оппозиции, но попытки сопротивления или нападения оказались тщетны. Хронисты зафиксировали эти восстания как необычайные явления, поразившие любопытство христианских масс, не поколебав их убеждений.

АНТИРЕЛИГИОЗНЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ.

Проявления, направленные против принципа откровения и самой сущности сверхъестественного, редки. В наших древнейших жестах, как «Рауль де Камбре», нечестивое слово – лишь выходка, вырвавшаяся в гневе у полудикого рыцаря. История еще реже, чем литература, дает тип богохульствующего и неверующего барона. Можно, однако, увидеть у Рауля Глабра странную фигуру графа Санса Ренара, который исповедовал иудаизм, совершал акты непочтительности во время мессы и однажды плюнул в лицо своему архиепископу. Многословное негодование Гиберта Ножанского сообщает нам больше о Жане I, графе Суассонском, покровителе евреев и еретиков, обвиненном в том, что говорил о Христе в самых преступных выражениях. Он ненавидел священников до такой степени, что сказал на смертном одре клирику, который дежурил при нем: «Ты хочешь, чтобы я отдал свои имущества паразитам, то есть твоим собратьям, они не получат ни обола». Если он посещал церкви во время больших праздников, то, по его собственному признанию, «чтобы развлечься, глядя на красивых женщин, которые приходили там проводить ночь».

ШКОЛЬНЫЕ ЕРЕСИ.

В XI веке ересиарх – чаще всего клирик, который противопоставляет себя традиции своим способом понимать догмат или судить о церковных институтах. Не по неверию, а по религиозности он уклоняется от проторенной тропы, желая вернуть нравы и дисциплину к золотому веку христианского устройства. Его ересь выходит из школы, ибо он сам – ритор, эрудит или теолог и вербует своих первых учеников в мире монахов или клириков, которые учатся. Дух независимости по отношению к установленной религии появляется сначала в городах, где он находит пищу и поддержку. Клирики мало-помалу сообщают свои мнения горожанам, с которыми находятся в отношениях. И бюргерства, уже глухо начинавшие свою борьбу против епископа и церковных властей, благожелательно встречают новые идеи.

Кажется, что течение ереси распространялось в начале XI века в главных городах Северной Франции. Его застают врасплох в Аррасе в 1025 году, в епархии Шалона между 1042 и 1048 годами. Область Луары и область Гаронны также и очень рано испытывают ее воздействие. Ересь отмечается в Орлеане в 1022 году, в