Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

банки и страховые компании, железные дороги, грузовые перевозки и авиалинии. (Конечно, через пару десятков лет этот процесс достиг кульминации в росте компаний до почти богоподобных масштабов, торговцев людским вниманием и данными, чьи цифровые технологии и алгоритмы стали руководить самой нашей познавательной деятельностью).

Шкала сотрясений, доля рынка, уклонение от ответственности перед общественностью и работниками – все это стало возможным – нет, желательным – из-за так называемой «выгоды потребителя». Но если послушать, как об этом рассказывает Майк, то в середине восьмидесятых черные интеллектуалы и бизнесмены уже задумывались, может ли страна процветать только путем покупок. Это все, что мы представляем собой как американцы? Просто потребители? Наверняка же мы еще и работники, и владельцы, и, может быть, даже граждане. Разве нет необходимости защищать и эти аспекты нашего социального бытия? Может быть, благополучие нации состоит из чего-то большего, чем экономия денег возле кассы?

Тогда в восьмидесятые, говорил Майк, реальное значение новых законов невозможно было игнорировать. Принадлежащие черным банки и страховые компании стали выкупаться холдинговыми компаниями, принадлежащими белым, и поворачиваться спиной к новым черным клиентам. Эти растущие конгломераты принадлежали не местным жителям, местных интересов не имели и совершенно не намеревались обращать внимание на потребности людей, среди которых они не жили, которых не понимали и которых, откровенно говоря, недолюбливали. И привязанный ко всему этому не слишком завуалированный коммерческий расизм такие люди, как судья Споттсвуд Робинсон, забыть не могли: их битвы за гражданские права были обязаны бизнесам, принадлежащим черным, больше, чем многие вообще могут понять. В битве за полноправие ключевую роль играет экономическая независимость: деньги, необходимые для поддержки борьбы, должны откуда-то браться. Черные владельцы продуктовых магазинов финансировали бойкоты автобусов, черные владельцы аптек финансировали «входы в воду» на сегрегированных пляжах, черные владельцы похоронных бюро изымали свои деньги из белых банков, пока с питьевых фонтанчиков и туалетов не исчезли надписи «только для белых».

Из серии деловых встреч, которые случались у молодого Джерри Джейкобса с сотрудниками различных федеральных ведомств и лоббирующих фирм, ему становилось все яснее, зачем он им нужен. Со шрамами поражений, оставшихся с эпохи борьбы за гражданские права, рейгановские республиканцы убедились в преобразующей силе организованного черного протеста и не хотели рисковать. Их тревожила критика, уже циркулирующая среди черной общественности, уже показавшая лживость всех этих разговоров насчет эффективности и блага для потребителя, критика, высказанная еще до Великой Депрессии не кем иным, как У. Э. Б. Дюбуа:

«Предложить конкретному цветному открыть продуктовый или галантерейный магазин или продавать мясо, обувь, кондитерские изделия, книги, сигары, одежду или фрукты в условиях конкуренции с сетевым магазином – это значит предложить ему совершить медленное, но почти неизбежное экономическое самоубийство».

Вербовка черных юристов на службу делу дерегуляции стала высшим приоритетом, и Борк, согласно рассказу Майка, определил его отца как идеального кандидата на эту роль. В восемьдесят шестом Джерри Джейкобсу предложили работу в федеральной торговой комиссии, но к тому времени он флиртовал с рейганистами уже больше года и прекрасно понимал, чего они хотят. В понимании Джерри у них не было иллюзий о будущем; они предвидели вздымающийся прилив расового разнообразия с его экономическими и политическими последствиями и обдумывали свой ответ – утверждение прав собственности белых, концентрация влияния в руках корпораций, гарантирующая, что у власти останутся белые.

Споттс Робинсон терпеливо смотрел, как его молодой клерк постепенно избавляется от своих иллюзий по поводу этих современных наследников партии Линкольна. Споттс говорил, что Честный Эйб наверняка в гробу ворочается: он стольким рисковал, освобождая американских черных от рабства, а теперь такие как Бейкер, Борк и Этуотер используют славное имя его партии, чтобы заковать их обратно в цепи, пусть только финансовые. Когда я только узнал Майка, он пробовал себя в написании сценариев, и в тот вечер в Гарлеме я понял, что его вдохновляет. Его сценарий рассказывал историю молодого черного юриста, которого поманили обещания влияния и богатства, соблазнили войти в некое дело для самообогащения, что привело его к предательству любимого наставника – худощавого и стройного скромного адвоката по гражданским правам со Старого Юга, отлитого по модели Споттсвуда Робинсона. Куда более, чем сюжет – который, по-моему, слишком многим был обязан любому из триллеров Джона Гришэма, – запутана была мораль этой истории, а она, похоже, основывалась на том, что отец Майка узнал о себе в годы работы в Вашингтоне, а может быть, на том, чего отец, по ощущению Майка, так до конца и не усвоил: точка зрения всегда формируется желанием, и если ты своему желанию доверяешь не до конца, то лучше не доверять и той картине мира, которую оно тебе предлагает.

В конце концов Майк стал считать что возвращение отца из столицы в Алабаму было продиктовано чувствами. Хотеть делать то, что правильно, рядом с теми, кого ты любишь, – это, конечно, прекрасно, но с точки зрения Майка лучше отдавать себе отчет в том, что это может в действительности за собой повлечь. Его отец определенно видел, что начинает происходить в Америке, но Майк не уверен, что отец понимал, как мало может сделать с этим один человек, сидящий в адвокатской конторе на Мэйн-стрит в Опелике или даже в законодательном собрании в Монтгомери. Новый политический порядок был в корне меркантилен, сформирован и оплачен наличными, накопленными в кошельках все более и более крупных бизнесов, – и то, что он делал с черными бизнесами, он делал с каждым. Сети и конгломераты разрушали не больше черных бизнесов, чем белых. Ошибка, допущенная отцом Майка, – как начинал понимать это теперь сам Майк, – была в том, что все общество рассматривалось через расовую призму. Сама жизнь на местах была в упадке, потому что доллары утекали из центральных местностей Америки и перераспределялись в точках процветания вдоль урбанизированных побережий. На Юге это резче всего было видно в сельском хозяйстве. Люди – черные, белые, коричневые, – больше не могли прокормиться на своей земле. Корпоративная консолидация вела к непрестанному расширению площадей и все большей автоматизации систем, необходимых для полива и сбора урожая. Да, цены на продукцию падали – но вместе с ними и налогооблагаемая база. Никогда до тех пор не было такого количества столь мизерно оплачиваемых рабочих мест, и в основном их занимали мигранты, которые не возражали получать гроши. Города беднели, а это значит, что беднели и школы. Общественное образование начало сыпаться, а с ним вместе – дороги и мосты. Землевладельцев стало меньше, и они стали давать меньше денег церквям и благотворительным организациям – чье количество также неумолимо сокращалось. Куда ни пойди, видно было, как люди набиваются в огромные коробки сетевых магазинов, чтобы потратить меньше денег на то, на что у них стало меньше денег. Двадцатилетнее снижение возможностей и морального духа в таких местах, как Опелика, Уичито, Грэнд-Рэпидс, Скрэнтон и практически в любом другом городе срединной Америки, определили спад, из которого, казалось (все сильнее и сильнее), возврата не будет.

Росло число самоубийств, росло потребление наркотиков, число случаев депрессии, всеобщий гнев.

И все это было еще до финансового кризиса.

В тот вечер в Гарлеме за полгода до избрания Трампа Майк сказал мне так: он увидел, что происходит не только с черным сообществом, но и самим понятием американского общества. Идеи его отца, его собственная жизнь в Опелике – все это подготовило его к пониманию следствий из выученного