Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

всегда заметное в предыдущих аннигиляциях. Но давайте начнем более или менее с исторической нулевой отметки, проследив генеалогию лос-анджелесской литературы катастроф до ее истоков в свойственной модерну зачарованности мертвыми городами. К концу викторианской эпохи в этой родословной уже преобладали непримиримые расовые войны и воображаемые геноциды.

2. Городская эсхатология

Смотри! Смерть там воздвигла трон,

Где странный город погружен,

На дымном Западе, в свой сон.

Эдгар Аллан По. Город на море (пер. В. Я. Брюсова)

Отправная точка: Лиссабон был Хиросимой эпохи разума. Гете, которому было шесть лет во время разрушения португальской столицы землетрясением, цунами и пожаром в 1755 году, позже вспоминал, как лиссабонский «Демон страха» подорвал веру в рационального бога философов. «Бог, о котором говорили, что он всеведущ и милосерден, показал себя очень плохим отцом, поскольку поражал в равной степени и праведных, и неправедных»717.

Лиссабонская катастрофа, а также открытие Помпеи и Геркуланума всего несколькими годами ранее стали глубоким потрясением для философского «оптимизма» (это слово появилось в 1737 году), которым было проникнуто раннее Просвещение под влиянием Ньютона, Лейбница и Поупа. Казалось, что «лучший из всех возможных миров» подвержен необъяснимым и ужасающим катастрофам, которые бросают вызов самим основам разума. После того как Вольтер в своем скептическом шедевре «Кандид» высмеял Лейбница в образе доктора Панглосса, Лиссабон и Помпеи, а затем и французский революционный террор 1791 года стали прообразами фундаментально модернового «пессимизма» (слово, впервые использованное Кольриджем в 1795 году), который искал свое вдохновение в исторических катаклизмах, а не в Апокалипсисе718.

Одним из влиятельных литературных образцов этого антиутопического чувства стал роман Жана-Батиста Кузена де Гренвиля «Последний человек» (Le Dernier Homme). Написанный в 1805 году в апогее наполеоновского могущества, этот странный роман злейшего врага философов изображал исчезновение человечества как результат истощения почвы, бесплодия людей и медленного умирания Солнца. Хотя Гренвиль был священнослужителем при ancien régime и религиозные мотивы у него присутствуют, его книга, вероятно, является первой на каком-либо из языков, в которой реалистично описывается сценарий гибели человечества. Более того, она вдохновила Мэри Шелли на создание трехтомной эпопеи отчаяния «Последний человек» (1826), повествующей о том, как утопический век мира и процветания конца XXI века превращается из‑за чумы и религиозного фундаментализма в ужасающий Конец света, единственный выживший в котором – англичанин Лайонел Верней – остается в конце книги на мрачных руинах римского Колизея. Хоть «Последний человек» и плохой роман, но он стал интеллектуальным водоразделом, первым по-настоящему светским апокалипсисом719.

Из круга денди, окружавших Шелли, вышел и самый популярный роман о городских катастрофах всех времен – «Последние дни Помпеи» (1834) Эдварда Булвер-Литтона. Булвер-Литтон, начинавший свою политическую карьеру как годвиновский радикал и закончивший ее в должности секретаря по делам колоний, воспевал культурный и космополитический декаданс обреченного на гибель римского летнего курорта в тени Везувия. Написанный в бурные дни после избирательной реформы 1832 года и подъема чартизма, этот роман также можно читать как преждевременную элегию в адрес столь же упадочных британских высших классов, которым, по мнению Булвера-Литтона, угрожала их собственная (социально-политическая) катастрофа: введение всеобщего избирательного права. Однако на протяжении столетия своей популярности роман предлагал читателям типично викторианские ощущения ориентализованного чувственного великолепия, за которым следует возвышенная, всепоглощающая катастрофа. Роман «Последние дни Помпеи» стал самым экранизируемым романом первых лет кинематографа: только в период с 1903 по 1913 год было снято не менее четырех киноверсий720.

В американской литературе обреченный город – мощный образ в таких ранних романах, как «Артур Мервин» Чарльза Брокдена Брауна (1799) и «Лаура» Леди из Филадельфии (1809); оба произведения показывают ужас «желтой чумы» (желтой лихорадки) в Филадельфии. В последующие десятилетия великий город, кишащий полчищами иммигрантов и «папистов», регулярно демонизировался как инфернальный антипод республиканской усадьбы и маленького городка. Этот нативистский антиурбанизм достиг галлюцинаторного апогея в готическом рассказе Джорджа Липпарда об олигархии и коррупции «Город квакеров» (1844). Филадельфия здесь вновь изображена как ночной лабиринт соблазнов и преступлений, сосредоточением зла в котором оказывается таинственный Монк-Холл, охраняемый чудовищным «дьявольским жуком». Как отмечает историк литературы Дженис Стоут, Липпард, возможно, первым нарисовал вымышленный портрет американского города, задействовав нечто, выходящее за рамки обычного страха перед местом: всю мощь метафизической катастрофы. «В конце книги, в апокалипсисе, который читатель не понимает, как принять, над городом парят „Ангелы Смерти“ – „фигуры из тумана и тени“»721.

Если не считать Эдгара Аллана По и его гениальных заметок о «последних днях»722, произведения о секулярном конце света практически исчезли в период с 1850 по 1880 год, в этот долгий солнечный полдень среднего периода викторианской экспансии. Хрустальный дворец и романы Жюля Верна, каждый по-своему, служили примером буржуазного оптимизма эпохи капитала. Даже бойня Гражданской войны, в которой Ричмонд и Атланта стали первыми американскими городами, превратившимися в обугленный кирпич, не смогла испортить настроение цивилизации парового двигателя. Однако после Парижской коммуны и депрессии 1876 года чары были разрушены. Вскоре появилось множество подражательных романов, рассуждающих о перспективах будущей механизированной мировой войны между великими державами. Кульминацией большинства из них становилось немецкое или французское вторжение в Англию и разграбление Лондона. Другие писатели, травмированные столь различными событиями, как Парижская коммуна, заговор фениев и китайская эмиграция в Северную Америку, начали ставить под сомнение выживание викторианской цивилизации перед лицом воображаемого восстания численно превосходящих «низших классов» и «низших рас».

Первый роман об этих расовых катаклизмах, опубликованный в 1880 году, был написан не европейцем, а калифорнийским популистом. В романе Пиртона Дунера «Последние дни республики» описывается завоевание и разрушение Соединенных Штатов «человеческой муравьиной колонией» китайских кули723. Действие романа начинается в Сан-Франциско, где эгоистичные плутократы поощряют неограниченную китайскую иммиграцию, чтобы снизить заработную плату. Отчаявшиеся белые рабочие пытаются расправиться с китайцами, но попадают в засаду и оказываются убиты ополченцами под командованием олигархов. Затем китайцы получают право голоса, которое они используют для расширения своего политического и экономического плацдарма. В конце концов начинается жестокая гражданская война, в которой побеждают кули благодаря своему численному превосходству и насекомоподобной способности к самопожертвованию. Знамя Поднебесной империи наконец поднято над дымящимися руинами Вашингтона.

Таким образом, само имя Соединенных Штатов Америки было стерто из летописи народов… Храм Свободы рухнул, а над его руинами вознеслось колоссальное полотно варварского великолепия, известного как Западная империя Его Августейшего Величества, Императора Китая и Правителя всех земель724.

Став настоящей сенсацией современности, роман Дунера положил начало сюжетной идее – вторжению чужаков / желтых орд, – которая, как и рассказ Шелли о «последнем человеке», процветает и по сей день. В следующем году за ним последовали еще четыре архетипа будущей катастрофы. В сатирическом рассказе Бенджамина Парка «Конец Нью-Йорка» стратегическая бомбардировка впервые появляется в художественной литературе: вторгшаяся испанская армада использует канистры с нитроглицерином на воздушных шарах, чтобы уничтожить Манхэттен с воздуха. Полную капитуляцию Америки предотвращает лишь случайное появление дружественного чилийского флота (!) – полезная, хоть и надуманная иллюстрация для обличения Парком «слабости нашего флота и незащищенного положения наших морских портов»725.

Книга Мэри Лейн «Мизора: Пророчество» описывает элитное подземное общество женщин, живущих в роскошном раю под Северным полюсом. Как отмечает критик Наоми Джейкобс, эта партеногенетическая утопия является реализацией типичной для того времени евгенической философии: «В основе совершенства Мизорана, – пишет она, – лежит расовая чистота его обитательниц, которые все светловолосые и светлокожие». Подобно тому как