Читать книгу - "Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы - Майк Дэвис"

Боб Доул оценил как образец голливудского патриотизма709) разрушения, причиненные пришельцами, представлены сначала как трагедия (Нью-Йорк), а затем как фарс (Лос-Анджелес). Хотя в эпоху жадных пригородов и окраинных городов можно утверждать, что все традиционные городские центры в равной степени подлежат уничтожению, кипящее цунами огня и серы, изливающееся на Пятую авеню, вызывает неподдельный ужас, поскольку на своем пути оно пожирает настоящих людей. Но когда инопланетяне берутся за Лос-Анджелес, кто захочет отождествить себя с карикатурной толпой хиппи, нью-эйджеров и геев, танцующих в идиотическом экстазе на крыше небоскреба в знак приветствия инопланетян? Когда очередные невоспитанные гости Земли превращают таких вот чокнутых в пепел, это приобретает комический подтекст – «скатертью дорожка». Как язвительно заметил один из старших советников Доула: «Миллионы погибают, но все они – либералы»710.

«Скатертью дорожка»? («День независимости»)

Ликующее желание избавиться от Лос-Анджелеса, свойственное массовому воображению, в немалой степени заслуга Голливуда, который, когда не занимается саморазрушением, изображает свои окрестности как настоящее сердце тьмы. Ни один город в художественной литературе или кино не был так часто воплощением действительно плохого будущего (или настоящего, если уж на то пошло). Постапокалиптический Лос-Анджелес, наводненный терминаторами, андроидами и бандами, стал таким же клише, как мрачные улицы Марлоу или пляжные вечеринки Гиджет711. Упадок старого городского гламура был превращен индустрией развлечений в новый гламур упадка.

Хотя это и рискует испортить удовольствие – ведь кто не любит иногда посмотреть фарсовый апокалипсис? – статус Лос-Анджелеса как главного Обреченного города требует разъяснений. Предрасположенность города к зрелищным катастрофам – его «главный продукт», по словам некоторых постмодернистов, – очевидно, обеспечивает квазиреалистический контекст для его литературного разрушения, но экологическая исключительность лишь частично объясняет нам, почему Лос-Анджелес – это город, который нам так нравится разрушать. В этих счастливых холокостах есть более глубокая, стрейнджлавская логика712.

На следующих страницах я исследую основные приливы и отливы в лос-анджелесском жанре катастроф, следуя героическим методам историка джаза Гюнтера Шуллера. В своем фундаментальном исследовании эпохи свинга он решил «прослушать каждую запись каждого исполнителя, оркестра или группы, о которых пойдет речь, и слушать систематически/хронологически, чтобы точно проследить их развитие и достижения». Этот подвиг потребовал тщательного прослушивания около 30 000 записей и занял у Шуллера более двадцати лет713.

В моем случае «систематическое» чтение было гораздо более скромным проектом, включающим всего сотню или около того романов и несколько десятков фильмов. Помимо бульварного чтива и «серьезной литературы», я целенаправленно искал всяческую «эфемеру» – религиозные проповеди, частные брошюры, оккультные спекуляции, легкую порнографию и фильмы категории «Б». Я надеялся, что эти эксцентричные произведения откроют неподцензурный доступ к некоторым тайным сексуальным и расовым фантазиям, которые управляют бессознательным этого жанра. Кроме того, прежде чем открыть первую книгу, я попытался найти точку обзора, с которой можно было бы понять, как воображаемая катастрофа вписывается в более широкий ландшафт литературы о Лос-Анджелесе. Библиографическим эквивалентом вида с Малхолланд-драйв является превосходный перечень калифорнийской фантастики до 1970 года, составленный Бэйрдом и Гринвудом714. Из 2711 самостоятельных позиций я отобрал 785 романов, которые явно квалифицируются как «написанные в Лос-Анджелесе». Почти две трети этой внушительной продукции, что неудивительно, были посвящены либо убийствам (255 криминальных и детективных романов), либо Голливуду (224 романа), причем эти две категории в значительной степени пересекались. Также было 50 романов с конкретной тематикой катастроф (6 процентов общего числа), что ставит литературу катастроф чуть выше романов о культах (39 наименований) и цитрусовых (30 наименований) и чуть ниже исторических романов (66 наименований).

Подобная статистика, однако, является крайне грубым показателем относительной популярности, не говоря уже о влиянии. Чандлеровский нуар (включая Росса Макдональда и Джеймса Эллроя), например, продолжает определять Лос-Анджелес в глазах большинства критиков, однако он составляет лишь небольшое подмножество, менее сорока наименований, в более широкой вселенной региональной литературы. Методы литературной переписи, даже дополненные тщательными исследованиями фильмов и романов о Лос-Анджелесе, выпущенных после 1970 года, должны быстро уступить место другим видам анализа. Как и в случае с интерпретацией свинг-джаза, целью является «выделение и акцентирование определенных тем или тенденций», которые либо пронизывают весь жанр, либо служат убедительными критериями для выделения подтипов. В случае с лос-анджелесской литературой катастроф три фундаментальных положения, основанные на моем «шуллерианском» прочтении, задают критическую рамку для анализа отдельных книг и фильмов.

Во-первых, с течением времени наблюдается отчетливая тенденция к слиянию всей лос-анджелесской художественной прозы с нарративом катастрофы либо выживания. Подобно чудовищному сгустку из научно-фантастического фильма 1950‑х годов, эта форма постепенно поглотила всех конкурентов. Несмотря на одержимость критиков Лос-Анджелесом как родиной «крутого» детектива, роман-катастрофа уже давно стал столь же характерным и симптоматичным местным экспортом. Начиная с 1980 года целый ряд лучших писателей региона, включая Октавию Батлер, Кэролин Си, Стива Эриксона, Кима Стэнли Робинсона и Синтию Кадохату, регулярно помещает действие своих произведений на золотые руины Лос-Анджелеса будущего. Это верно и в более широком смысле: катастрофа – как аллюзия, метафора или атмосфера – пронизывает почти все, что сейчас пишется о Южной Калифорнии.

Во-вторых, почти всю лос-анджелесскую литературу о катастрофах можно разделить на целостные поджанры, такие как «романтическая катастрофа» или «магическая дистопия», которые с течением времени довольно последовательно сменяли друг друга. Хотя выделение таких поджанров – дело, как известно, субъективное, определенные базовые сюжетные паттерны – искупительная сила женщины, непреднамеренная биокатастрофа, отождествление культа с катастрофой, выживание белого героя в чуждом городе – делают этот процесс относительно простым для жанра, который обычно не славится литературной утонченностью. Вот девять основных сюжетных типов лос-анджелесской литературы катастроф и основные периоды их популярности:

В отличие от относительно ограниченного набора типов сюжетов такие романы и фильмы умудрились уничтожить Лос-Анджелес поразительным, даже неистовым разнообразием способов. Если ядерное оружие взрывалось над знаком Голливуда целых 49 раз, а здание мэрии рушилось во время Большого Землетрясения, матери всех землетрясений, еще 28 раз, то свои моменты были и у песчаных бурь, комет, японских захватчиков и бермудской травы715. Достаточно полный список этих средств разрушения и частота их использования включают в себя:

В-третьих, непреходящая истерия лос-анджелесской литературы катастроф и, возможно, всей литературы катастроф – стремление нанести удар и уничтожить, стереть с лица земли целый город и бессчетные тысячи его жителей – коренится в расовой тревоге. Начиная с самых ранних примеров литературного разрушения Лондона и Нью-Йорка в XIX веке и заканчивая последними фантазиями о выживании в Лос-Анджелесе, в основе таких видений лежит страх белых перед темнокожими расами (язвительная критика культов и маргинальных субкультур стоит далеко на втором месте). И именно эта одержимость в гораздо большей степени, чем беспокойство по поводу землетрясений или ядерного оружия, возвращает нас к реальному Лос-Анджелесу, а также к самым сокровенным страхам, подпитывающим нашу культуру. Именно это созвездие страхов и сопутствующих им удовольствий делает таксономию литературы о катастрофах чем-то большим, чем чисто академическим (и, возможно, забавным) упражнением.

Если раса в конечном счете открывает тайный смысл лос-анджелесской литературы катастроф, то с течением времени ее образы меняются. В романах, написанных до 1970 года, когда Лос-Анджелес все еще был наиболее WASPish716 из крупных американских городов, расовая истерия обычно выражалась в страхе перед вторжением орд (различных желтых, коричневых, черных, красных или их внеземных метонимий). После 1970 года, с ростом неанглоязычного большинства в округе Лос-Анджелес, город из дома, оказавшегося под угрозой, сам превращается в Чужого; и его разрушение доставляет запретное удовольствие, не