Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

ни было. Но теперь можно было делиться с ними хлебом, табаком, перекинуться товарищеским словом. Мы были счастливы хоть чем-нибудь облегчить их участь.　

В июне 1942 года, не без содействия товарищей, работавших в шрайбштубе, я был переведен во внешний филиал Заксенхаузена. Он находился на окраине Берлина — в Лихтерфельде, на Висмарерштрассе. Нелегальная лагерная партийная организация, возглавлявшаяся ближайшим соратником Эрнста Тельмана, бывшим редактором «Роте фане» Эрнстом Шнеллером, поручила мне раздобывать сведения о настроениях рабочих оборонной промышленности, их отношении к войне.　

В берлинском филиале было полторы тысячи заключенных, разбитых на 40 мелких команд. Каждое утро нас отвозили на тяжелые погрузочные или строительные работы в зданиях, где помещались учреждения нацистов, СС, СД и гестапо. После воздушных налетов на город нас часто посылали на расчистку заводов и обезвреживание неразорвавшихся бомб.　

В середине июля 1943 года я был направлен в небольшую команду, работавшую в здании центральной канцелярии нацистской партии. Она помещалась на Вильгельмштрассе, 64. Здесь готовили резиденцию для пресловутого имперского руководителя нацистской партии Бормана. На мрамор и дорогой паркет не скупились.　

Нас, 10–12 заключенных, вначале поставили на очистку комнат и вывозку строительного мусора. Поскольку внутри канцелярии была расставлена постоянная охрана из отрядов СА, наши лагерные эсэсовцы сочли возможным поставить там лишь два поста. Один эсэсовец стоял во дворе, чтобы пресечь возможность побега, второй расхаживал по зданию, наблюдая за работой заключенных.　

Однажды нам поручили упаковать громоздкий партийный архив, поскольку канцелярия переезжала в район Мюритцзее, в Мекленбург. Вместе с архивом перевозили и винный погреб, приблизительно 6000 бутылок.　

Идя с ящиком вина на плече, я встретил в коридоре истопника, проживавшего в этом доме с семьей. Я давно присматривался к нему. Мне всегда казалось, что он падок на взятки и за небольшие подарки будет оказывать нам кое-какие услуги. Теперь он бросил откровенно алчный взгляд на мою ношу. Не понадобилось много времени, чтобы ящик исчез в его комнате.　

Остальные ящики мы ставили ребром на дорогую мебель, ничем не закрепляли их и были уверены, что в пути произойдет то, что невозможно было сделать на глазах эсэсовцев.　

С этого дня истопник регулярно передавал письма родным и близким заключенных. Вскоре в его квартире я начал встречаться с моей женой Мартель. Через нее можно было нащупывать связи в городе.　

Успех придал смелости. Я решил пойти на большее: тайно слушать радио и проводить среди заключенных политинформации о положении на фронтах.　

Мы знали, что в нескольких кабинетах, двери которых либо не были заперты, либо легко открывались отмычками, стояли радиоприемники. В рабочие дни о доступе к приемникам нечего было и думать, а по воскресеньям в здании было пусто и охрана СА попросту спала. Спал истопник с семейством, спал и комендант. В эти дни мы, заключенные, становились хозяевами дома. Конвоир принимал во дворе солнечные ванны, а другой эсэсовец, едва заступив на пост, отправлялся к своей возлюбленной — стряпухе фашистской столовой и возвращался только в обед или к концу работы.　

Получение радиосводок становилось реальным делом. Я обсудил свой замысел с проверенными людьми: старшим рабочим Отто, молодым горняком из Рура, и моим русским другом, комсомольцем из Томска, Мишей. План созрел быстро. Остановились на приемнике в кабинете имперского прессшефа доктора Дитриха. Мы убедились, что этот тип редко бывал здесь, находясь на работе в министерстве пропаганды, у Геббельса.　

Предусмотрены были все меры осторожности. В то время как я включал приемник и, приглушив звук, слушал голоса дикторов всего мира, меня охранял кто-нибудь из друзей. Обычно Отто или Миша становились в коридоре с метлой возле большого японского гонга. В случае опасности метла должна была «нечаянно» упасть и ударить в гонг — это спасло бы меня от петли.　

Так каждое воскресенье на протяжении двух месяцев с девяти до одиннадцати часов утра я спокойно слушал передачи из Москвы и Лондона. Бедный доктор Дитрих! Если бы ему, политическому руководителю фашистского центра, стало об этом известно, он вырвал бы у себя последние волосы! Услышанные известия я подробно пересказывал друзьям. Через них сведения распространялись среди остальных узников. Лица светлели, иногда ко мне с радостью подходил кто-либо из заключенных и шептал:　

— Хочешь узнать новость, Руди? Танцуй!　

— Какие у нас могут быть новости? — прикидывался я, но все же пританцовывал.　

— Русские взяли Орел и Белгород! В Москве был артиллерийский салют. Вот здорово!

Тем, кто попадал в Заксенхаузен, ключи от квартир были уже не нужны.

…И это немые свидетели загубленных жизней.

Ничто не должно было пропадать без пользы для Третьего райха. Волосы заключенных отправляли для утепления подводных лодок, для изготовления шляп и теплой обуви.

Красно-голубой платок　

Из «большого» лагеря пришло новое ответственное поручение: руководители нелегальной партийной организации Эрнст Шнеллер и Рудольф Мокри просили найти доступ к оружию и амуниции. Я знал, что в лагере узники неотступно думали о побегах, о вооруженном восстании. Каждый заключенный мечтал о личном пистолете. Нелегко было выполнить задание руководства, но долг коммуниста обязывал.　

В июле 1943 года я работал в команде, которая обслуживала главное административно-хозяйственное управление СС, расположенное на Унтер ден Эйхен. Эсэсовцы назначили меня рабочим на вещевой склад.

Здесь я увидел нечто необыкновенное: взрывная волна выгнула стену пузырем. На уровне пояса из выпуклой стены вывалились два ряда кирпичной кладки и образовалась порядочная дыра. Заглянув в соседнее помещение, я вздрогнул: там на стеллажах лежало оружие! Передо мной тускло поблескивали карабины, автоматические пистолеты, легкие пулеметы. От возбуждения я не находил себе места. С трудом успокоившись, начал думать.　

В том, что оружейный склад проверяют самым тщательным образом и каждый предмет — на строгом учете, сомнений быть не могло. Значит, исчезновение хотя бы одного пистолета не пройдет незамеченным, а гестапо умеет искать.　

Неужели так и не удастся ничего сделать? Проклятие! Передо мной лежало богатство, которым я не мог воспользоваться!　

Как-то я увидел через «окно» в стене, что в оружейную кладовую внесли два ящика.　

— Ты что, слепой или пьяный? — сердито спросил эсэсовец вошедшего с солдатами ефрейтора. — Мы амуницией не ведаем, неси это к соседям.　

— Там, под амуницией, есть кое-что и для вас, господин фельдфебель, — ответил, щелкнув каблуками, ефрейтор. — Все это было найдено в автомашинах, которые пришли с фронта на ремонт.　

— Можете идти, — послышался третий, довольно грубоватый голос. Хлопнула дверь, и этот же голос продолжал: —