Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

— Я не хочу вашего порядка дня, — восклицает Робеспьер, — если вы вставите в него преамбулу, которая оскорбительна.

Еще долго Собрание сотрясается от шумных движений. Требуют, чтобы Барбару был обязан покинуть барьер, у которого он остался. Ланжюине пытается поддержать своего молодого друга, но крики Горы прерывают его пять или шесть раз. Некоторые депутаты требуют поименного голосования. Левая противится.

Жиронда колеблется продолжать борьбу; она признает, что при данном состоянии умов не сможет добиться от Собрания ни декрета об обвинении против Робеспьера, ни даже мотивированного порядка дня. Простой порядок дня, думает она, оставит вещи в неопределенном состоянии, которое, по ее расчетам, должно унизить ее врага и лишить его всякого морального влияния. Поэтому она присоединяется к этому предложению, которое возобновляют Ласурс и Лакруа и которое Собрание принимает, подтверждая таким образом голосование, состоявшееся получасом ранее. Луве, не желая, чтобы последствия его филиппики были полностью сведены на нет, требует, чтобы Конвент по крайней мере приказал своим комитетам законодательства и надзора вскоре представить доклад о Марате; но это предложение теряется в шуме, и председатель Эро де Сешель, желая пресечь всякие новые прения, спешит объявить заседание закрытым.

Робеспьеру, Марату и всем их сообщникам из парижской депутации и повстанческой Коммуны только что был фактически выдан окончательный индемнитет. Какие бы иллюзии ни питала на мгновение Жиронда относительно значения голосования, к которому она сама присоединилась, оно было сочтено — и должно было быть сочтено — общественным мнением как победа монтаньярской партии.

Жирондисты могли винить в своем поражении лишь самих себя; они могли приписать его лишь неумелому способу, которым они завязали бой и вели борьбу. Нетерпеливые из партии, самые близкие наперсники кружка Ролана — Барбару, Луве, Бюзо — напали, не осведомившись заранее, будут ли они поддержаны основной массой партии. Мудрые и осторожные — Верньо, Бриссо, Жансонне — остались в своих шатрах, быть может, вполголоса укоряя пыл этих молодых смельчаков, которые бросились на арену, не получив приказа, даже не сговорившись между собой. Эти истинные вожди Жиронды не захотели позволить увлечь себя в бой на почве, которую они сами не выбирали. Они не удостоили прийти на помощь своим друзьям после того, как те позволили себе поднять оружие без их предварительного согласия. Поэтому Робеспьер победил еще до того, как появиться на трибуне. Он победил не справедливостью своего дела, а благодаря колебаниям своих противников. Считая себя в состоянии раздавить, когда решительно захотят, того, кого они рассматривали почти как соперника, недостойного их гнева, они позволили вырасти в тени его тайной власти; это была серьезная ошибка. Упущенный час не возвращается; упущенный случай не повторяется; Верньо и его друзья узнают это слишком скоро на собственном горьком опыте.

КНИГА XVIII. — ПРОДОВОЛЬСТВИЕ

I

Вечером 5 ноября Робеспьер отправляется к якобинцам, как он уже делал 29 октября, после знаменитого заседания, где он подвергся обвинительной речи Луве. Его появление встречают бурными рукоплесканиями. Общество с воодушевлением постановляет, что защита его героя будет напечатана за его счет и распространена его стараниями, дабы доказать, что, привязываясь к Робеспьеру, оно лишь воздавало должное неподкупной добродетели и искренности республиканских принципов.

Опьянение триумфом вскоре ударяет в голову корифеям клуба; они позволяют себе самые компрометирующие признания.

Гарнье (из Сента) провозглашает парижских якобинцев предметом всеобщего почитания, а клуб Сент-Оноре — храмом Свободы. Мерлен (из Тьонвиля) громит добродетельного, вечно добродетельного Ролана. Бентаболь упрекает Конвент в том, что тот не проявил достаточной благосклонности при голосовании перехода к порядку дня; он, говорит Бентаболь, торговался с справедливостью и правым делом.

Манюэль не мог утешиться тем, что не сумел заставить Конвент выслушать речь, сочиненную им для этого случая. Он хочет, по крайней мере, поделиться ею со своими собратьями по демагогии и просит разрешения прочесть ее им. Ему предоставляют слово. Он начинает с великолепной похвалы Робеспьеру, вышедшему незапятнанным из Учредительного собрания. Этот экзордий, естественно, встречают бурными аплодисментами; но ропот начинает раздаваться, как только оратор принимается восхвалять Петиона, когда он позволяет себе поставить имя вчерашнего героя рядом с именем героя сегодняшнего и назвать их близнецами свободы; ропот усиливается, когда бывший генеральный прокурор-синдик Коммуны называет сентябрьские дни минутами скорби и провозглашает следующую максиму: Когда страдаешь от убийц, то уже близок к тому, чтобы стать их сообщником.

Сочиненная для другой аудитории, речь Манюэля оказалась не в тон собранию. Утром в зале манежа оратора, быть может, выслушали бы снисходительно; вечером в зале Сент-Оноре его освистывают. Он не может дочитать свою речь и вынужден покинуть трибуну. На нее взлетает Колло д'Эрбуа. Необходимо, говорит он, не оставить без ответа великие заблуждения, которые только что были произнесены... Не следует скрывать, что ужасное дело 2 сентября есть главный член Символа веры нашей свободы... Без этого дня Революция никогда бы не свершилась. Манюэль участвовал в нем; пусть же он не приходит искажать свое мнение... Пусть он отдаст человечности сожаления, которых она требует, но пусть воздаст великому успеху все уважение, которого этот великий успех заслуживает, и пусть скажет, что без 2 сентября не было бы ни свободы, ни Национального конвента.

Выпад Колло встречают бурными возгласами одобрения. В этот момент пылкий Мерлен замечает в глубине залы льстивого Барера; он требует от него объяснений по поводу слов, произнесенных им несколькими часами ранее в Конвенте. Такой вопрос смутил бы любого другого, но этот политический хамелеон умел расцвечивать свою речь всеми цветами революционной радуги; перейти от лазурной синевы к самому темно-красному было для него лишь игрой. Если бы Собрание, говорит он, захотело выслушать до конца речь, которую он приготовил, он выразил бы по поводу 2 сентября почти то же мнение, что и Колло д'Эрбуа. Он лишь добавил бы кипарисов в венки, он воскликнул бы, как восклицает перед своими братьями и друзьями: Этот день, о котором не следовало бы более говорить, если не желают устроить процесс над Революцией, представляет глазам обычного человека преступление, ибо было нарушение законов; но глазам государственного мужа он представляет два великих следствия: 1° уничтожение тех