Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

относительно вооруженной силы Парижа и расквартирования федератов; обязать Коммуну ответить, донесла ли она, как обещала, на конституционные власти на агитаторов и нарушителей, обнаруженных в ее среде; наконец, поручить Комитету общей безопасности сделать доклад о состоянии Парижа и его общественной силы, а также о средствах поддержания в нем порядка.

Мерлен (из Тьонвиля), Лежандр, Осселен вносят дополнительные предложения, но они отклоняются, и Собрание просто-напросто обращает в декрет предложения Барера.

XIII

Понедельник, 5 ноября, был днем, назначенным для выслушивания ответа Робеспьера Луве. Заседание открывается, как обычно, между девятью и десятью часами утра, при огромном стечении депутатов и зрителей. Трибуны полны, лестницы запружены любопытными, все окрестности зала Манежа заняты огромной толпой, чьи беспокойные движения выдают тревожное любопытство. Председательское кресло со 2 ноября занимает уже не Гаде, чьи две недели истекли, а человек смешанных и неопределенных мнений — Эро де Сешель. Призвав его в кресло, Конвент явно хотел доказать свое беспристрастие.

Однако проходит несколько часов в обсуждениях довольно посредственного интереса. Около полудня Собрание начинает терять терпение, не видя Робеспьера. В час дня Луве восклицает: Я требую, чтобы Робеспьер поднялся туда![114] — и пальцем указывает на трибуну.

[114]: «Журналь де Деба э Декре», № 47, стр. 63.

На трибуну, Робеспьер! — повторяют со всех сторон.

Герой якобинцев наконец появляется. Его вход трибуны приветствуют тройным залпом рукоплесканий. Председатель пресекает эти проявления и дает слово парижскому депутату. Тот с самого начала не снисходит до того, чтобы явиться обвиняемым, и становится в позу триумфатора.

Всякий представитель народа, — говорит он, — обязан служить общественному интересу; поэтому я отвечу на чудовищное скопление клевет, которые вот уже несколько лет, быть может, столь усердно возводят против меня. В чем меня обвиняют? В стремлении к диктатуре, к триумвирату, к верховной власти? Но где мои сокровища, мои армии, великие должности, которыми я был наделен? Все власти были в руках моих противников... Моих отношений с Маратом никогда не существовало; у меня был с ним лишь один разговор, и он заявил в своем листке, что смог убедиться, что у меня нет ни взглядов, ни дерзости государственного человека.

Оратор одно за другим разбирает все обвинения, высказанные господином Луве: так он нарочито именует своего обвинителя, придавая ему оттенок аристократизма, который не может не сделать его подозрительным в глазах истинных санкюлотов.

На избирательном собрании он не выделял Марата более, чем всех мужественных писателей, которые боролись или страдали за дело Революции. Деспотизм мнения, в котором его упрекают, был лишь властью принципов. После ниспровержения трона он появлялся в клубе едва ли шесть раз. Он был назначен в генеральный совет Коммуны лишь 10 августа, днем; если он не разделял опасностей своих коллег, назначенных уже 9-го вечером, он не просит разделять их славу, он хочет лишь защищать их, когда их несправедливо обвиняют.

Беспрестанно говорят об интриганах в недрах Коммуны; какой орган был совершенно свободен от этого бедствия? — Вечно доносят на некоторые предосудительные деяния; он не знает фактов; он их не отрицает и не верит им. Что до него самого, ему не поручалось никаких комиссий, он не вмешивался ни в какие частные операции, ни разу не председательствовал в совете и не имел ни малейших отношений со столь оклеветанным наблюдательным комитетом.

Коммуну упрекают в произвольных арестах. — Разве с кодексом в руке нужно оценивать меры предосторожности, которых требует общественное спасение во времена кризиса, вызванные самим бессилием законов? Почему бы вам не упрекнуть нас в том, что мы сломали продажные перья, назначение которых состояло в богохульстве против свободы? Почему бы вам не учредить комиссаров для сбора жалоб писателей-аристократов и роялистов? Почему бы вам не упрекнуть нас в том, что мы разоружили подозрительных граждан, удалили из собраний, где мы совещались об общественном спасении, врагов Революции[115]? Почему бы вам не устроить процесс одновременно и над избирательным корпусом, и над секциями Парижа, и над первичными собраниями кантонов, и над всеми, кто нам подражал?.. Все это было незаконно, столь же незаконно, как Революция, как падение трона и самой Бастилии... Граждане, хотели ли вы революции без революции?.. Кто может задним числом указать ту точную черту, на которой должны были разбиться волны народного восстания?.. Французы, друзья свободы, собравшиеся в Париже в августе прошлого года, действовали в этом качестве от имени всех департаментов, их нужно полностью одобрить или полностью отвергнуть. Ставить им в вину некоторые явные или действительные беспорядки, неотделимые от великого потрясения, значило бы наказать их за спасение государства... Мы не совершили ошибки, клянусь ниспровергнутым троном и Республикой, возвышающейся на его развалинах!

Переходя к сентябрьским убийствам, Робеспьер повторяет рассказ, который уже шесть недель кочует по всем демагогическим листкам. Он приписывает их необдуманному движению всего парижского народа. Что могли сделать магистраты против воли народа, возмущенного слишком долгой безнаказанностью, которой пользовались его враги? Они могли лишь призвать его следовать необходимым формам, цель которых состояла в том, чтобы не смешивать с виновными, которых он хотел наказать, граждан, заключенных по причинам, чуждым заговору 10 августа. Эти формы были соблюдены. Муниципальные офицеры исполняли обязанности судей; это была единственная услуга, которую обстоятельства позволяли им оказать человечности, и именно за эту услугу их вам представили как разбойников и кровавых чудовищ![116]

Оратор без труда доказывает, что его противники поначалу говорили о сентябрьских днях не тем языком, каким говорят сегодня, и что своими трусливыми апологиями народного правосудия они сделали себя сообщниками преступлений, в которых упрекают Коммуну. Разве сам Ролан не признал дух благоразумия и великодушия народа? Разве сам господин Луве не начинал одну из своих афиш „Сентинель“ словами: „Честь генеральному совету Коммуны! Он ударил в набат, он спас отечество!“ Менее удачно вдохновение Робеспьера, когда он умиляется участью одного невинного, единственного, как уверяют, погибшего в тот день.

[115]: Здесь Робеспьер, как видно, превозносит и присваивает себе отвратительные и насильственные действия, которые демагогия применяла после 10 августа и которые мы описали и заклеймили в томе III,